— Ты, Марин, когда обманываешь, хоть бы расписание моё выучила.
Игорь не кричал. Когда он кричал, было легче — можно было крикнуть в ответ. Но сейчас он стоял у кухонного стола, сутулясь в старой майке, и скреб ножом по чешуе огромного судака.
Чешуя летела везде: на чистые занавески, на пол, на его волосатые предплечья.
— Твоей матери пять лет как нет, — Игорь постучал рукояткой ножа по доске.
— Пять лет, Марин. А ты сегодня в регистратуре «Здоровья» её воскресила. Я за дверью стоял, всё слышал. «Мама, присаживайся», «Мама, дай паспорт». Это как понимать?
Сапоги в мартовской грязи
Марина застыла в дверях, не снимая пальто. В Барнауле март — это не весна, это издевательство. Ноги в дешевых сапогах гудели, пальто отсырело и тянуло плечи к земле.
Она работала на «Роторе» бухгалтером, и сегодня был день отчетов. Но в голове вместо цифр стояло только лицо Инги Валерьевны — серое, с дрожащими губами.
— Скидка там, Игорь... — Марина голос потеряла где-то по дороге.
— Семейная. Если родственника приводишь — тридцать процентов долой. А Инге Валерьевне кардиограмму надо было срочно...
— Инге? — Игорь поднял глаза.
— Твоей бывшей свекрови? Матери того, который тебя с ребенком на произвол судьбы бросил? Ты из-за неё память своей матери в грязь втаптываешь? Ради пары тысяч?
Он снова взялся за нож. Хрусть — и часть судака отвалилась. Марине показалось, что это её часть.
Запах старого дома
Три часа назад всё было иначе. Марина заехала за Ингой Валерьевной в её «сталинку» на проспекте Ленина. В подъезде пахло кошками и сырой штукатуркой.
Инга Валерьевна ждала на табуретке у двери, одетая в парадное кримпленовое платье, которое висело на ней, как на вешалке.
— Мариночка, может не надо? — шептала она, перебирая пальцами старую сумочку.
— Дорого ведь. Я в поликлинику схожу, в очередь встану...
— В какую очередь, Инга Валерьевна? У вас пульс под сто, а вы в очереди сидеть будете? — Марина решительно подхватила её под локоть.
— Поехали. Я всё оплачу, у меня премия.
Марина хитрила. Никакой премии не было. Были деньги, отложенные на новую газовую плиту — старая у них с Игорем уже безбожно подтравливала. И он каждый вечер ворчал, чиня конфорки проволокой.
В клинике было слишком светло и слишком дорого. Инга Валерьевна жалась к стенке, боясь задеть вазы с искусственными цветами. Когда подошла очередь, Марина просто подала два паспорта и сказала: «Я и мама».
Она видела, как в глазах женщины мелькнуло что-то... не то испуг, не то дикое счастье. «Доченька», — одними губами прошептала Инга Валерьевна.
А потом был врач. Длинные коридоры. Запах спирта. И Инга Валерьевна, которая на выходе из кабинета тихо сказала:
— Марин, я ведь знаю, что Игорь не одобрит. Он у тебя... правильный. Но спасибо тебе. Если бы не ты, я бы завтра просто не встала.
Марина тогда еще не знала, что на парковке стоит серая «Нива» Игоря. Он приехал за своими справками — печень пошаливала после службы. И он видел, как его жена обнимает «чужую» старуху, помогая ей сесть в такси.
Переводы
— На плиту, говоришь, копила? — Игорь швырнул на стол её телефон.
— Глянь-ка сюда. Я умный, Марин. Я твой пароль знаю.
Марина глянула на экран. Приложение банка. История переводов.
«Инге В. — 1500», «Инге В. — 2000», «Аптека №- 3200».
— Это что? — Игорь ткнул пальцем в экран так, что тот хрустнул.
— Ты её год уже кормишь? Покупаешь ей, пока я тут на двух ставках в охране корячусь? Ты хоть понимаешь, что ты мои деньги отдаешь матери того, который тебе в жизни слова доброго не сказал?
— Это мои деньги, Игорь! Я на заводе их зарабатываю, — Марина сорвалась на крик.
— Она одна, понимаешь? Совсем одна! Сын прячется от алиментов, родни нет. У неё в холодильнике — половинка луковицы и пачка макарон. Ты хочешь, чтобы она в этой своей сталинке с голоду пухла?
— Пусть! — рявкнул Игорь, и чешуя на его щеке задрожала.
— Это не твоя мать! Твоя мать на Власихинском лежит, и ты сегодня её предала. Назвала «мамой» чужую женщину. Это же... это же в голове не укладывается! Это кощунство, Марин.
Он замолчал, тяжело дыша. На кухне пахло сырой рыбой.
— Знаешь, что мои родители из Алейска про тебя говорят? — Игорь заговорил тише, и это было хуже крика.
— Что ты городская, высокомерная. Что к ним на огород не приедешь, спину гнуть не хочешь. А ты, вот, чужую кровь греешь. Деньги из семьи уводишь.
— Твои родители за год внучке ни одной шоколадки не прислали! — Марина чувствовала, как внутри всё выгорает, превращаясь в серую золу.
— А Инга Валерьевна... она прошлый раз мне банку облепихи сунула. Сказала: «Игорьку отдай, он устает, ему витамины надо». Она о тебе думала, глупый ты! Она тебя больше уважала, чем твои родные!
Сапоги
Игорь медленно вытер нож о полотенце. Его лицо стало серым, как барнаульское небо.
— Всё, — сказал он.
— Хватит. Либо ты сейчас удаляешь её номер, блокируешь карту и больше никогда не произносишь это имя. Либо...
— Либо что? — Марина смотрела на него, и ей казалось, что перед ней не муж, с которым прожито десять лет, а какой-то случайный прохожий в метро.
— Поколотишь меня?
— Марать руки не буду, — Игорь вышел в коридор.
Марина слышала, как он возится с обувью. Думала — уходит. Сердце екнуло: «Пусть уходит, только бы не видеть этого судака».
Но он не ушел. Он открыл входную дверь, взял её зимние сапоги — те самые, с отваливающейся набойкой. И швырнул их на лестничную клетку. Следом полетело её пальто.
— Иди к своей маме, — Игорь повернулся к ней. В глазах его было такое холодное спокойствие, что Марине стало по-настоящему неуютно.
— В моем доме лжи не будет. Я не позволю тебе память моей тёщи топтать. Ключи на тумбочку.
Марина стояла в одних колготках на холодном линолеуме. Она посмотрела на ключи — на брелоке висела маленькая фотография их лабрадора Цезаря, которго не стало три года назад. Игорь тогда плакал, а она его утешала.
Она медленно подошла к тумбочке. Остегнула брелок с собакой — это было единственное, что она хотела забрать из этой квартиры. Положила ключи.
Игорь стоял, скрестив руки на груди. Он ждал, что она упадет в ноги. Что начнет каяться. Но Марина просто молча вышла в подъезд.
Дверь за ней захлопнулась с тяжелым стуком.
Глава 5. Автобус №35
Марина сидела на корточках на грязном бетонном полу подъезда и натягивала сапоги. В нос ударил запах дешевого дыма — сосед с пятого этажа опять дымил в форточку. Пальто было холодным.
Она вышла на улицу. Ветер тут же хлестнул по лицу ледяной крупой. Марина дошла до остановки.
Подошел 35-й автобус. Старый, дребезжащий «ПАЗик». Внутри было темно, только тускло светилась кабина водителя. Марина села в самом конце, прижавшись лбом к стеклу.
У нее не было сил на слезы. Она смотрела на огни Барнаула — на светящиеся вывески торговых центров, на серые коробки многоэтажек. В каждой из этих коробок кто-то с кем-то ссорился, кто-то чистил рыбу, кто-то выставлял сапоги за дверь.
Она думала о том, что завтра на заводе будет проверка. О том, что надо будет как-то объяснить дочке, почему она не дома. Дочка была у подруги с ночевкой, и слава богу.
Когда автобус доехал до «Старого центра», Марина вышла. Ноги почти не слушались. Она поднялась на четвертый этаж. Рука потянулась к звонку, но она замерла.
А вдруг Инга Валерьевна спит?
Дверь открылась сама. Инга Валерьевна стояла в дверях в ночной рубашке, накинув сверху старый халат. Она выглядела такой маленькой и хрупкой, что Марина испугалась — дунешь, и рассыплется.
— Марин? — женщина сощурилась.
— Что случилось?
— Из дома ушла, — просто сказала Марина.
— Пустите?
Инга Валерьевна больше ничего не спросила. Она только взяла Марину за руку — рука была горячей и сухой, и потянула внутрь.
Облепиха
На кухне с трехметровыми потолками было тепло. Инга Валерьевна суетилась у плиты, зажигая конфорку спичкой. Газ вспыхнул ровным синим пламенем — здесь плита была исправной, хоть и старой.
— Ты садись, садись, — шептала она.
— Сейчас чайку... Я облепиху достану. Помнишь, ту, с Южного?
Она достала из холодильника маленькую баночку, закрученную пожелтевшей газеткой. На газетке была видна дата — сентябрь 2024 года.
Марина сидела, глядя в окно. Там, внизу, шумел проспект. А здесь было тихо, только тикали старые часы с кукушкой, которая давно охрипла и не куковала.
Инга Валерьевна поставила перед ней стакан. Насыпала в блюдце ярко-оранжевую, густую массу.
— Игорь-то... он ведь хороший человек, Марин, — тихо сказала женщина, присаживаясь.
— Просто он мужской правдой живет. А она, правда-то эта, как армейский сапог — крепкая, но не гнется. А жизнь — она как веточка. Если не гнуться, так и сломаться можно.
Марина взяла ложку. Облепиха была невыносимо кислой, до свода скул. Но она ела её, чувствуя, как тепло начинает разливаться по телу.
— Знаете, Инга Валерьевна... — Марина подняла глаза.
— Он сказал, что я мать предала. Что нельзя чужую мамой называть.
Инга Валерьевна промолчала. Она только положила свою руку на руку Марины. И в этом жесте было больше родства, чем во всех документах МФЦ и во всех холмиках на Власихинском.
Марина вспомнила свою родную мать. Ту, которая перед уходом шептала: «Живи, Маришка. Только не будь одна. Человеку человек нужен...». И Марина поняла, что мама бы не обиделась. Мама бы всё поняла.
Тишина
В три часа ночи Марина проснулась от тишины. Она лежала на старом диване в гостиной под ватным одеялом. В комнате пахло пыльными книгами и аптекой.
Она встала и тихо прошла на кухню. Инга Валерьевна уснула в кресле, привалившись головой к стене. В луче уличного фонаря её лицо казалось высеченным из кости.
На столе стоял тот самый стакан. Марина взяла его, чтобы помыть. И вдруг увидела на подоконнике брелок с Цезарем. Она сама положила его туда, когда пришла.
Она представила Игоря. Сейчас он, наверное, спит. Или сидит на кухне, доедая того самого судака. Холодного, с белым застывшим жиром. Он уверен в своей правоте. Он спит спокойно, потому что в его мире ложь наказана, а Устав соблюден.
Марина подошла к окну. Внизу, на пустом проспекте, рабочая машина чистила дорогу, разбрасывая по сторонам грязный снег. Желтая мигалка на крыше машины ритмично вспыхивала, заливая кухню тревожным светом.
Марина взяла банку с облепихой, закрыла её крышкой и поставила в холодильник.
Завтра она пойдет на завод. Завтра будет новый отчет. А потом она пойдет и напишет заявление. Нет, не на развод. На признание прав. Каких — она еще сама не знала.
Она вернулась в гостиную и легла обратно. Тишина старой квартиры обволакивала её, как кокон.
Марина закрыла глаза. Она вспомнила маму. Молодая, в ситцевом платье, смеется и машет рукой. Ей казалось, что она всё еще чувствует во рту вкус облепихи — горький, кислый и бесконечно живой.
Последнее, что она услышала перед сном — как за стеной, у соседей, кто-то громко хлопнул дверью.
А в Барнауле продолжался март. Грязный, ледяной, настоящий.
Понравилась история? Оставайтесь. Мы говорим о самом сокровенном.