Как говорят в Белоруссии, «я спаў бы яшчэ і спаў», но дневальный Седьмой роты во всё горло заорал: - «Рота подъём». В этот момент в армии наступило светлое время суток, населенье нашего ослятника зашевелилось, солдаты начали сползать с нар, натягивать на себя обмундирование, никого не надо было выгонять из-под одеяла ботинком, никто не проявляли остроумия и не грозил «миномётным обстрелом». Как вчера вечером, все присутствующие организованно и сосредоточенно делали нужное мужское дело. Лица у солдат были, по сути, ещё детские, ну ладно, не детские, а юношеские, но вели себя бойцы как настоящие мужики. Этим словом мы начали мало по малу называть себя и товарищей, нам нравилось такое обращение, мы считали, что заслужили его.
Едва бойцы успели натянуть на себя «подменку» (форму «номер восем», что стылили, то носим), водилы подогнали к расположению батальона БТРы с прогретыми двигателями. Седьмая рота почти быстро закинула на крышки движков вещмешки, мужики закрепили их, забрались на броню сами, уселись на стылое железо. Рогачову не пришлось пинками распределять посадочные места. После покаталок по Панджшерской дороге, после разнообразных видов подорванной и сожженной техники, все присутствующие осознали - здесь не Союз, здесь запросто можно наехать на фугас, а он сопли жевать не будет. Либо ты сделаешь так, как надо, либо из тебя сделают груду горелого мяса. Никому из нас не хотелось оказаться поджаренным на тротиле. Брат Андрюха Шабанов мне лично рассказывал, каких трёх вещей он не хочет на войне. Первое, это не хочет попасть в плен, ибо видел останки тел, которые там, в плену, побывали. Выглядели они жутко, не приведи Господь такой смерти. В качестве оберега от подобного оборота событий Андрюха приловчился носить с собой НЗшный патрон, последний, который для себя. Второе, - он не хочет сгореть на технике, тоже видел, как это происходит. Увернуться от подобной участи можно было грамотным размещением на транспортном средстве, и дело было не в пинках Рогачёва. Он один раз напрягся, самый первый раз, а война быстро и доходчиво расставила всё на свои места, в том числе и бойцов на броне БТРов. Рогачёву достаточно было стоять и наблюдать как сосредоточенно копошатся его подчиненные. Естественно, он стоял, смотрел, контролировал погрузку подразделения на технику. Мимика командирского лица изображала оценку «ну, хрен с ним, сойдёт».
Вскоре БТРы двинулись по колее, заполненной глиняной пылью, за десяток минут доставили нашу роту в знакомый сад Баранхейля. Бойцы были очень осторожны, спрыгнули с брони, не подорвались, взгромоздили себе на плечи вещмешки и потопали на подъём к Четырнадцатому посту.
Ходить по горам мы уже слегонца приловчились, горную акклиматизацию прошли, дополнительные эритроциты в организмах выработали, поэтому энергично рванули на лысый глинобитный бугор. Никто не тошнил, ничего не задерживало движение роты вверх.
В районе того времени, когда маленькая стрелка часов показывала слово «ужин», а большая - «прозевали», наша рота забралась на Пятнадцатый пост, отметка 2903. Задолбались из-за подъёма мы сильно, но нас всё равно погнали по хребту дальше, не позволили ни передохнуть, ни пожрать. Мы некультурно поматерились внутри себя, но всё равно пошли вперёд. А какие ещё варианты имеются у солдата? Только материться.
От Пятнадцатого поста мы продвинулись вверх по хребту примерно на километр и вышли из-под огневого прикрытия. Теперь нас могли обстрелять с левого фланга через ущелье Пьвушт, с правого фланга через ущелье Гуват, и с фронта. Не то, чтобы я накаркал, но по нам открыли огонь с фронта. Душманы стреляли из ДШК с нашего хребта, с высоты, на которую мы двигались, с правого «нароста» горы Даральявушт. Для нас он был правый, для душманов, соответственно, левый.
Рота рассыпалась веером за камни, залегла, я тупанул и оказался как-то не очень рядом с Рогачевым. Куда я смотрел – наверное на заранее выбранное укрытие, а не на командира. В очередной раз я выступил не очень популярно, но Рогачев не стал скучать без меня, он занял позицию рядом с ротной Стоседьмой радиостанцией, которая в этом походе каталась на спине у Сани Севрюкова. Стоседьмая мощнее, чем моя 148-я, и пусть мы ушли ещё не очень далеко от Рухи, но Рогачев забыл о моей лучезарной личности в обмен на Стоседьмую. Это обстоятельство спасло меня от морального разгрома, обещания тренироваться по поводу умения выбирать позицию рядом с командиром и много ещё от чего спасло.
На позицию к Стоседьмой, до компании к Рогачеву, прибежал Старцев. Совместными усилиями офицеры принялись наводить артиллерию на горку с душманским ДШК. Изо всех сил они смотрели в бинокль, водили пальцем по карте, разговаривали в тангенту радиостанции, но артиллеристы никак не могли попасть дымовым снарядом по занятой душманами высоте. Снаряд, видимо, перелетал через хребет, улетал в даль, за скалы, и разглядеть столб дыма не представлялось возможным. Может быть в пропасть какую-нибудь било орудие – поди ты найди это облако дыма в безбрежном океане гор, скал и пропастей. В тот печальный момент я лежал за грудой валунов, надсадно дышал и думал - пока они наводят, дык хоть появилась возможность передохнуть.
Вскоре я передохнул. Потом ещё раз передохнул, а Рогачёв со Старцевым всё водили пальцем по карте и выкрикивали корректировки в радиоэфир. За время данного занятия я немного напрягся и подумал - хрен они вообще найдут этот дымовой разрыв и тогда отправят роту «в штыковую» атаку. Высотка на хребте была маленькая, хребет был узенький, склоны у него крутые. Если орудие пальнёт с недолётом или перелётом, ты даже не увидишь долетел снаряд или перелетел. Нет его и всё. Выстрел в полку есть, а разрыва не найти.
Но они нашли. Рогачёв со Старцевым всё же умудрились проинтуичить как должна «изгибнуться» траектория полёта этого хитренького дымового снаряда. С пятого или шестого выстрела артиллеристы дали столб белого дыма на нужной нам горке, на которой приармянился к восточному скату душманский ДШК. Всё-таки наших офицеров и артиллеристов научили кое-чему в военных училищах. Меня потиху начала распирать гордость, почти как «распиратором», за Рогачева, Стрцева и тех, кого я не знал, но знал, что они точно есть. Вот это была квалификация у мужиков, из-за них мы не пойдём на «мясной штурм». Не зря говорят – жизнь солдата на 95% зависит от командира. Если командир недостаточно подготовлен, солдат заплатит за это своей жизнью. В госпитале мне пацаны пересказывали, как на Саланге замполит батальона трубопроводной бригады штурмовал Хинжан. «Вспомните традиции наших отцов! Вперёд! Ура!» В результате Хинжан не взял, сам погиб и четверых бойцов с собой утащил на тот свет.
На моё счастье, наши командиры дружили с головой, имели отличную подготовку и берегли жизнь солдата. Старцев четко сказал: - «Пусть снаряды воюют, они тупые, их не жалко. Снаряды - это не люди». Ну и как я должен после этого относиться к Старцеву? Ясен пень, порву за него всех душманов, которые попытаются приблизиться. Рогачев назначил меня с ручным пулемётом в свою личную охрану, я буду стараться не за страх, а за совесть. Пусть у Рогачева желтые кучеряшки волосиков торчат из-под панамы, мне это безразлично, мне не нужен другой командир. Под командованием Рогачева я не побегу на вражеский пулемёт «вспоминать традиции наших отцов». У Любого душманского ДШК всегда имелась группа прикрытия в несколько десятков автоматчиков, а на горе Даральявушт душманы построили целый укрепрайон, вот бы классно я там побегал на дистанцию 800 метров под пулями и с вещмешком на плечах.
В силу вышеизложенного, Седьмая рота не стала сражаться с душманами, засевшими на горе Даральявушт. Вместо войны «штыки в штыки, глаза в глаза» на позиции противника началась пляска из черных тротиловых разрывов, а мы лежали на тёплом пыльном склоне горы и злорадствовали.
- Ф-р-р-р-р-р-р! – Пролетел над нашими головами здоровенный осколок. Судя по звуку, наверное, вырвало донышко снаряда, толщиной в ладонь и размером в ладонь. Эта железяка, с жутким вращением, пролетела над нашими головами практически горизонтально, как будто даже не теряла скорость.
- Ипа-а-а-ать-копать! Вася Спыну, лежал за большим угловатым валуном и повернул в мою сторону потное, чумазое лицо.
- Слыш, Касиян? Слыхал, чё тут летает? Такое если в скворешник попадёт, то весь позвоночник в трусах высыпется.
Вася по национальности молдаван, поэтому в его «импритации» (интерпретации) позвоночник «высыпется» не «в трусы», а «в трусах».
- Слыш, Димон! – Петя Носкевич подал голос с другой от меня стороны.
- Помнишь анекдот? Сын с Афгана пришел домой, накрыли стол, уселись выпивать с отцом и дедом. Сын, такой, начал базар: - «Вот мы в Афгане как развернули свои «Грады»! А дед ему говорит: - «Иди на хрен со своими «Градами». Вот мы в грамадзянскую ка-а-а-ак долбанули со своих канонов, дык только с нашей стороны восемьдесят человек упало. А что ж тогда там делается?!»
Анекдот оказался очень в тему, я начал тихонечко хихикать, ну а чё - мы успели отлежатья-отдышаться. Если бы нам дали по небольшому ведёрку воды, вообще стало бы зашибись, можно было остаться здесь жить. Лишь бы только никуда больше не идти.
Однако, идти пришлось. После того, как осколки крупнокалиберных снарядов разогнали душманов с маячащей впереди горки, командование снова дало нам команду «Вперёд». Седьмая рота поднялась на ноги и двинулась на гору Даральявушт, отметка 3052. В ротной колонне я, голодный и злой, шагал по горному хребту на фоне вечереющего неба. Солнце садилось за горами, как будто спускалось с небес передохнуть в Чарикарской долине, закат выглядел шедеврально, но я не любовался его красотой. Вместо приступа благоговения я хрипел, матюгался и плевался в глубине своей души. Командование в очередной раз загнало нашу роту в такую задницу, что мне местами хотелось сдохнуть на особо крутых участках подъёма из-за усталости, обезвоживания и недостатка кислорода. Наша рота прошла горную акклиматизацию, базара – ноль! Но навряд ли кому-нибудь захочется от рассвета до заката впахиваить на подъёме с грузом на горбу, с пульсом за сто пятьдесят ударов в минуту и частотой дыхания за шестьдесят вдохов в минуту. Так лишь каторжники на галерах работали.
Средняя частота дыхания у здоровых людей должна составлять 16–18 раз/мин, у спортсменов — 8–12 раз/мин. В условиях максимальной нагрузки частота дыхания возрастает до 40–60 раз/мин. Максимально допустимый пульс у человека возрастом до 25 лет составляет 195 уд/минуту. Нельзя заставлять человека работать в таком режиме, на износ, в течении двенадцати часов. Именно столько составляла продолжительность светового дня в начале октября в Афганистане.
Большинство нормальных людей не могут заставить себя пробежать по утру несчастную «трёшку» в спортивном костюмчике, в лёгкой спортивной обуви и по дорожке с твёрдым покрытием. Это же тяжело!
Седьмая горнострелковая рота от рассвета до заката лезла на гору Даральявушт считай, с мешком цемента на плечах, мой личный груз составлял почти 56 кг.
Это реальный носимый комплект, не для построения на строевом смотре, а для выхода на боевую операцию. Остальные бойцы были нагружены аналогичным образом. С такой нагрузкой рота прошла 4650 метров и поднялась на километр с лишним.
Для чего командование подвергало солдат таким нечеловеческим нагрузкам? Зачем настойчиво гнало нашу роту вперёд? Почему нам не дали времени на отдых и жратву? В чем заключался план операции?