Ключ повернулся в замке с тем особенным щелчком, каким открываются только новые двери. Я замерла на пороге, вдыхая запах свежей краски и ещё чего-то — наверное, счастья. Трёшка в новом доме на Садовой. Шестнадцатый этаж, панорамные окна, кухня-гостиная, где можно танцевать. Моя. Нет — наша с Димой. Куплена на мои деньги, скопленные за семь лет работы в IT, но всё равно наша.
— Представляешь, — прошептала я мужу, — больше никаких соседей за стенкой. Никаких запахов из чужих квартир. Консьерж. Подземный паркинг.
Дима обнял меня за плечи, но как-то механически. Я списала на усталость — переезд выматывает. Мы ещё не успели занести вещи, только ключи получили, а он уже смотрел в телефон.
— Мам звонила, — буркнул он. — Поздравить хотела.
Я улыбнулась. Галина Петровна всегда умела портить настроение даже на расстоянии, но сегодня я была непробиваема. Сегодня я стояла в квартире, о которой мечтала с двадцати трёх лет.
На следующий день свекровь приехала «посмотреть». Я сварила кофе в новой кофемашине — ещё даже не распакованной до конца. Галина Петровна прошла по квартире медленно, трогая стены, заглядывая в комнаты. Молчала. Я ждала хоть слова одобрения, но она только поджимала губы.
— Большая, — наконец произнесла она. — Слишком большая для двоих.
— Мы планируем детей, — сказала я, хотя знала, что не стоило.
— Планируете, — хмыкнула свекровь. — Дима, покажи мне спальню ещё раз.
Они ушли, а я осталась на кухне, глядя в окно. Внизу простирался город — крыши, деревья, река вдалеке. Моё окно. Мой вид.
Через двадцать минут Галина Петровна вернулась. Села за стол, сложила руки. У неё было лицо человека, принявшего важное решение.
— Слышала, ты купила элитное жильё? — начала она тоном, каким обычно читают новости. — Я переезжаю сюда. Мне нужнее.
Я поперхнулась кофе.
— Простите?
— Ты меня прекрасно расслышала. У меня однушка на окраине, мне шестьдесят два года, поднимаюсь на пятый этаж пешком. Давление. Сердце. А тут лифт, консьерж, всё условия. Я подумала и решила — переезжаю к вам. Вернее, вы ко мне переезжаете обратно в мою квартиру, а я сюда. Так будет правильно.
Я посмотрела на Диму. Он изучал рисунок на столешнице.
— Галина Петровна, это моя квартира. Я купила её на свои деньги.
— На семейные, — поправила она. — Вы же в браке. А семья — это я тоже. Я мать Димы, я вырастила его одна, я имею право на заботу. И потом, тебе проще новую купить, ты молодая, зарабатываешь. А мне куда? Мне на пенсию доживать в этой норе на окраине?
— Мама, — наконец подал голос Дима, — ну это как-то...
— Что «как-то»? — Галина Петровна повернулась к нему. — Я тебя двадцать лет растила без отца. Ты забыл, как я в три смены работала? Как мы с тобой в коммуналке жили, пока не получили эту однушку? А теперь, когда у тебя появилась возможность отблагодарить мать, ты молчишь?
— Я не молчу, просто...
— Просто что? Жена важнее матери?
Я встала. Руки дрожали, но голос держала ровным.
— Дима, нам нужно поговорить. Наедине.
Мы вышли на балкон. Ветер трепал волосы, шестнадцатый этаж — здесь всегда ветрено.
— Скажи мне, что это шутка, — попросила я.
Он молчал, глядя вниз.
— Дим, это моя квартира. Я копила семь лет. Ты понимаешь?
— Понимаю, — тихо сказал он. — Но она моя мать. Ей правда тяжело там жить. И она права — мы молодые, мы ещё заработаем.
— Заработаем? Ты сейчас серьёзно?
— Лен, ну подумай. У неё там действительно тяжело. Пятый этаж, лифта нет. А ей с сердцем...
— А мне с чем? — Я почувствовала, как что-то ломается внутри. — Я семь лет откладывала каждую копейку. Отказывала себе в отпусках, в одежде, в кафе с подругами. Я работала по выходным, брала переработки. Для чего? Чтобы твоя мать въехала сюда, а я вернулась в её однушку?
— Не в её. В нашу. Мы будем жить втроём, она же не выгоняет нас.
Я засмеялась. Нервно, зло.
— Втроём. В однушке. Замечательно.
— Лен...
— Знаешь, что самое страшное? — Я посмотрела ему в глаза. — Не то, что твоя мать это предложила. А то, что ты сейчас всерьёз это обсуждаешь.
Вернулись в комнату. Галина Петровна сидела на том же месте, но уже разглядывала каталог штор на телефоне.
— Я отказываюсь, — сказала я. — Это моя квартира, и никто сюда не переедет.
Свекровь подняла глаза. В них было удивление — искреннее, как будто я сказала что-то невероятное.
— Ты отказываешься? А Диму ты спросила?
— Дима здесь ни при чём.
— Ещё как при чём. Дима, скажи жене, что ты думаешь.
Тишина. Я слышала, как тикают часы на стене — их повесили строители, мы ещё не успели снять. Дима стоял между нами, и я вдруг поняла, что он всегда так стоял. Между. Не на моей стороне, не на её — между.
— Мам, может, не надо так сразу? — пробормотал он. — Давайте подумаем...
— Думать тут нечего, — отрезала Галина Петровна. — Либо вы уважаете мать, либо нет. Я не прошу невозможного. Просто обмен.
— Обмен трёшки в центре на однушку на окраине? — уточнила я. — Равноценный такой обмен.
— Я не про деньги. Я про человечность. Но тебе, видимо, это слово незнакомо.
Я взяла ключи от квартиры и сумку.
— Дима, я еду к подруге. Позвони, когда твоя мать уедет.
— Лен, стой...
— Не надо. Просто позвони.
Он позвонил через три дня. Я ночевала у Кати, спала на раскладушке, плакала в подушку и думала. Много думала.
— Мама уехала, — сказал Дима. — Приезжай, пожалуйста. Нам надо поговорить.
Я приехала. Квартира встретила той же тишиной, тем же запахом свежести. Дима сидел на подоконнике — мы ещё не купили диван.
— Извини, — начал он. — Я не должен был молчать.
— Не должен был, — согласилась я. — Но молчал.
— Она моя мать. Мне сложно ей отказывать.
— А мне отказывать — легко?
Он потер лицо руками. Выглядел усталым, постаревшим.
— Я сказал ей нет. Сказал, что это твоя квартира и мы никуда не переедем. Она обиделась. Не разговаривает со мной.
Я ждала облегчения, но его не было. Было только пустое место там, где раньше жила надежда.
— Знаешь, Дим, — медленно произнесла я, — проблема не в квартире. Проблема в том, что ты три дня думал, прав я или твоя мать. Три дня.
— Я же сказал ей нет...
— После трёх дней. И знаешь, что меня пугает? Что в следующий раз ты подумаешь четыре дня. Или пять. Или согласишься.
Мы молчали. За окном садилось солнце, окрашивая город в медные тона.
— Я люблю тебя, — сказал Дима. — Правда люблю.
— Я знаю. Но этого мало, когда ты не можешь защитить то, что нам дорого.
Я не ушла от него в тот день. Не подала на развод. Мы остались жить в этой квартире — в моей квартире, я оформила её только на себя. Галина Петровна не разговаривала с нами полгода, потом оттаяла, но в гости приходит редко. Смотрит на меня с плохо скрытой обидой, а я научилась это игнорировать.
Иногда, стоя у панорамного окна с чашкой кофе, я думаю: а если бы Дима сразу сказал «нет»? Если бы встал на мою сторону без раздумий? Изменилось бы что-то?
Наверное, да. Я бы не чувствовала этот холодок внутри каждый раз, когда он берёт телефон и я вижу на экране «Мама». Я бы не прислушивалась к его интонациям, не ловила бы себя на мысли: а вдруг в следующий раз он выберет её?
Квартира всё такая же красивая. Вид всё такой же захватывающий. Но теперь я знаю цену этим панорамным окнам — и это не только те деньги, что я копила семь лет.