Алина смотрела на экран телефона и медленно выдыхала. Сообщение от Игоря висело в мессенджере уже минут пять, а она всё перечитывала одни и те же строки.
«Слушай, можешь помочь с деньгами? Маше нужны на репетитора, она в этом году поступает. Тысяч пятьдесят хотя бы. Я сам сейчас не могу».
Маша — это его дочь от первого брака. Девочке семнадцать, учится в обычной школе, живёт с матерью Игоря где-то на окраине. Алина видела её дважды: один раз случайно в торговом центре, второй — когда Игорь попросил забрать какие-то документы из квартиры бывшей жены. Маша тогда открыла дверь, буркнула «здрасьте» и ушла в комнату.
Алина набрала ответ быстро, даже не думая:
«Проблемы твоих детей от первого брака меня не касаются».
Отправила. Положила телефон на стол экраном вниз. Села на диван и уставилась в окно, где за стеклом медленно качались голые ветки тополя.
Они с Игорем вместе два года. Познакомились на работе — он пришёл чинить кондиционер в офисе, где она работала бухгалтером. Высокий, с усталыми глазами, но с хорошей улыбкой. Через неделю написал ей в соцсетях. Ещё через месяц она уже знала, что у него есть дочь, бывшая жена и алименты, которые съедают треть зарплаты.
— Ничего, — говорил он тогда, целуя её в макушку. — Главное, что ты есть.
Алина верила. Ей было тридцать один, за плечами — один неудачный роман и куча комплексов насчёт того, что «все нормальные уже разобраны». Игорь казался нормальным. Не пил, работал, был нежным. То, что у него есть прошлое, — ну так у кого его нет?
Первый звоночек прозвенел через полгода. Игорь попросил занять ему двадцать тысяч — срочно нужно было заплатить за школьные сборы Маше. Алина дала. Он вернул через месяц, но как-то нехотя, словно она сама напомнила ему об этом, хотя она молчала.
Второй раз — через год. Маше понадобились брекеты. Восемьдесят тысяч. Игорь пришёл вечером, сел напротив и долго мялся, прежде чем выдавил:
— Лин, я понимаю, что это не твоя обязанность, но мать Машки сейчас без работы, а у меня премию урезали...
Алина тогда отказала. Не потому, что жалко — деньги у неё были. Просто что-то внутри сжалось и противно заныло. Игорь обиделся. Три дня не звонил, потом вернулся с цветами и извинениями.
— Ты права, прости. Не должен был просить.
Но сейчас он снова просил.
Телефон завибрировал. Алина перевернула его — Игорь.
«Серьёзно? Я не прошу для себя, это для ребёнка».
Пальцы сами набрали ответ:
«Для ребёнка, которого ты не можешь обеспечить сам. Это твоя ответственность, Игорь, не моя».
Пауза. Три точки появились и исчезли. Потом снова появились.
«Понял. Извини, что побеспокоил».
Алина швырнула телефон на подушку и прошла на кухню. Включила чайник. Достала из шкафчика банку с ромашкой — когда нервничала, всегда заваривала ромашку, хотя вкус её терпеть не могла. Просто это был какой-то ритуал, оставшийся ещё от бабушки.
Кипяток шипел, наполняя кружку. Алина смотрела, как сухие цветки всплывают на поверхность, раскрываются, оседают на дно. Думала о том, что Игорь сейчас, наверное, звонит своей бывшей, ругается с ней, обвиняет в том, что она сама должна была накопить. Или займёт у кого-то из друзей. Или вообще забьёт на репетитора.
Ей было всё равно.
Нет, врала себе. Не всё равно. Где-то глубоко царапало чувство вины — как будто она отказала голодному ребёнку в куске хлеба. Но репетитор — это не хлеб. Маша не умрёт без репетитора. Поступит в другой вуз, на бюджет, или вообще пойдёт работать. Миллионы людей живут без репетиторов.
А она, Алина, живёт без собственного ребёнка. Потому что Игорь каждый раз, когда она заводила разговор о детях, морщился и говорил: «Давай подождём. Мне ещё Машку поднимать надо, алименты платить. Не потяну сейчас второго».
Второго. Как будто их общий ребёнок был бы для него «вторым», а не первым с ней.
Алина отпила из кружки — обожгла губы, поставила обратно на стол. Села. Уткнулась лбом в ладони.
Может, она жестокая? Может, нормальные женщины помогают? Принимают детей мужчины как своих, вкладываются, поддерживают?
Но Маша не хотела быть её. Маша вообще не хотела знать о существовании Алины. Один раз, когда Игорь приехал к дочери на день рождения и взял с собой Алину, девочка весь вечер смотрела сквозь неё, отвечала односложно и ушла к себе в комнату, едва задули свечи на торте. Бывшая жена Игоря тоже была там — полная женщина с усталым лицом и пустым взглядом. Она вообще не разговаривала с Алиной, только один раз холодно бросила Игорю: «Твоя новая жизнь пусть остаётся за дверью, ладно?»
Алина тогда ушла раньше. Игорь догнал её на лестнице, обнял, шептал что-то успокаивающее. Но она запомнила тот вечер как что-то унизительное. Она была лишней. Чужой.
Телефон снова завибрировал.
Алина подошла, взяла его. Сообщение от неизвестного номера:
«Это Светлана, мать Маши. Игорь сказал, что вы отказались помочь. Хотела бы я посмотреть на вас, когда у вас будут дети и кто-то скажет вам то же самое».
Алина прочитала дважды. Потом заблокировала номер. Руки дрожали — от злости или от страха, сама не поняла.
Она написала Игорю:
«Если твоя бывшая ещё раз напишет мне, я уйду. Навсегда. Это последнее предупреждение».
Ответ пришёл мгновенно:
«Я не просил её писать. Прости. Я всё решу сам».
«Решай».
Алина выключила телефон. Села обратно на диван. За окном стемнело — фонари уже зажглись, и их желтоватый свет падал на мокрый асфальт, отражаясь неровными пятнами.
Она думала о том, что, может быть, это конец. Что Игорь больше не позвонит, не напишет, что он выберет Машу, свою вину перед ней, свою ответственность. И это будет правильно. Потому что мужчина, который не может защитить свою женщину от бывшей жены, который просит денег на чужого ребёнка вместо того, чтобы планировать общего, — это не её мужчина.
А ещё она думала о том, что, может быть, она сама виновата. Что выбрала не того. Что надо было сразу уходить, когда он в первый раз попросил денег. Но тогда казалось, что это мелочь. Что любовь важнее.
Теперь она не знала, что важнее.
Ромашковый чай остыл. Алина вылила его в раковину, сполоснула кружку и поставила сушиться. Легла в кровать одетой, укрылась пледом. Закрыла глаза.
Игорь так и не позвонил в тот вечер. И на следующий день тоже.