Валерий толкнул калитку, и та отозвалась не скрипом, а мелодичным, почти музыкальным звоном колокольчика. Элла, шедшая следом с огромным букетом георгин, одернула его:
— Осторожнее, это ж ручная работа, Валера. Кузнец из соседней деревни делал.
Он промолчал. Калитка была красивая, спору нет. Всё здесь было красиво. Идеально выметенные дорожки, посыпанные разноцветной галькой, аккуратные клумбы, где каждый цветок, казалось, знал своё место и время цветения, резная беседка, увитая диким виноградом. Дом из светлого бруса с большими окнами смотрел на них приветливо и уютно. Это был дом, который выбирала жена вместе с тещей, когда он был в командировке.
— Ну, как тебе? — Элла всплеснула руками, и георгины вздрогнули. Она сияла. — Представляешь, это всё теперь наше! Наше!
Валерий перевел взгляд с идеальной крыши на идеальную трубу и почувствовал привычный уже холодок под ложечкой. Он здесь был чужим. Глупо, да? Дом, купленный на деньги от продажи его хрущевки и заработанные его потом и кровью (ипотека, оформленная на него), вдруг ощущался не его крепостью, а декорацией, в которой им с Эллой отвели роль временных жильцов.
— Здорово, — выдавил он улыбку. — Красиво.
Красиво — было главным словом Эллы. Она видела мир как холст, на котором можно создать шедевр. Их прежняя квартира, тесная «хрущевка», была для неё лишь черновиком. Здесь же, за городом, должен был начаться чистовик. Валерий же, инженер-технолог на заводе, мыслил категориями функциональности. Он хотел, чтобы в доме было тепло, чтобы вода хорошо шла из крана и чтобы можно было поставить мебель там, где удобно, а не по феншую.
С этим здесь были проблемы.
— Вот здесь, — Элла уже тащила его в гостиную, цокая каблучками по лакированному паркету, — будет моя мастерская. Смотри, какой свет! Я уже заказала станок для гончарного круга, настоящий, итальянский! Представляешь, какую посуду я буду делать? Эксклюзив!
Он представлял. Глину. Воду. Вращающийся круг. И этот сияющий паркет. Представил и вздохнул.
— Элл, а может, сначала мастерскую в цоколе сделаем? А здесь просто гостиная? Чтобы пол не попортить...
Она обиженно надула губы, те самые, которые он любил целовать уже пять лет.
— Валера, ну какой цоколь? Там темно и сыро. А здесь — вдохновение! Я куплю специальные клеенки, буду стелить. Не будь занудой. Это наш дом, мы должны быть в нём счастливы!
Он снова промолчал. Спорить с вдохновением было бесполезно.
Днем приехала мама Эллы, Вера Сергеевна. Она привезла какие-то редкие черенки смородины и полные сумки провизии.
— Ну, дети, как вы тут осваиваетесь? — спросила она, окидывая взглядом кухню, где Валерий пытался приладить полку под специи. Полка была куплена им в обычном хозмаге, простая, деревянная.
— Зятёк, а зачем ты эту рухлядь вешаешь? — всплеснула руками Вера Сергеевна. — Мы ж тебе с Эллочкой в «ИКЕЕ» дизайнерскую присмотрели, бамбуковую. Всё должно быть гармонично.
— Эта надежнее, — буркнул Валерий, закручивая саморез. — Бамбук ваш через год треснет.
— Ах, оставь, мам, — вмешалась Элла. — Он у меня практик. Пусть повесит, а потом мы перевесим.
«Потом мы перевесим». Эти слова резанули его. Значит, его труд — временный. Черновой. Как в той «хрущевке».
Вечером, когда Вера Сергеевна уехала, они сидели на веранде. Закат золотил верхушки сосен, было тихо и торжественно. Валерий, наконец, надел старые джинсы и растянутый свитер, в котором ему было тепло и удобно. Элла вышла в нарядном шелковом халате, с чашкой тонкого фарфора в руках.
— Как здесь хорошо... — прошептала она. — Правда, Валера? Мы так долго к этому шли. Мы счастливы?
Он посмотрел на неё. Красивая, любимая, вдохновенная. Она была счастлива. Она была в своём доме, в своей мечте. А он... он чувствовал себя музейным смотрителем, который боится дышать на экспонаты.
— Да, — сказал он, потому что иначе было нельзя.
Ночью он не мог уснуть. Кровать была огромной, с высокими резными спинками. Элла заказала её у местного краснодеревщика, это была «душа спальни». Валерию казалось, что он спит в гробу королевы Виктории. Он ворочался, боясь задеть резьбу, скрипеть пружинами (которые, конечно же, были ортопедическими и бесшумными). Встал, на цыпочках вышел в коридор.
На кухне горел ночник. Он налил воды в стакан (простой, граненый) и подошел к окну. В лунном свете сад казался еще более безупречным, нарисованным. И тут его взгляд упал на порог.
Входная дверь. Красивый порог из полированного камня. И на этом камне — след его ноги. Не грязный, нет. Просто чуть более матовый отпечаток подошвы. За целый день никто, кроме него, не наступил на это место. Элла и Вера Сергеевна перешагивали, входя в дом. Они как будто не касались порога. А он наступил. Внес частичку себя в эту стерильную красоту.
Одна простая мысль врезалась в голову. Неуютно ему не от того, что дом чужой. Дом был его. Его ипотека, его стены. Неуютно ему было от того, что его собственные «пороги» — те привычки, простота, функциональность, с которыми он жил, — оказались здесь не нужны. Их нужно было переступать, как тот камень.
В этом доме не было места для его граненого стакана, для старого свитера, для желания войти в комнату в рабочей куртке. Элла построила дом для их любви, но забыла спросить, в какой именно любви нуждается он. В её версии счастья для него была уготована роль статиста, который должен восхищаться декорациями.
Он посмотрел на свой след. Захотелось развернуться и, нарочно наследив, пройтись по всему дому. Впустить в него настоящую, живую, не дизайнерскую жизнь. Но он не сделал этого. Вместо этого он достал из кармана носовой платок, нагнулся и тщательно, до блеска, протер камень, убирая единственное доказательство того, что он здесь живет.
Вернувшись в спальню, он осторожно, стараясь не потревожить резную спинку, лег рядом с Эллой. Она что-то пробормотала во сне и улыбнулась. Ей снился её дом. А ему снилось, как он, наконец, перешагнет этот чужой, вылизанный порог и окажется там, где можно просто ступать, не боясь оставить след. Но этот дом был не здесь.
Утро субботы началось с того, что Валерий встал затемно. Не потому, что не спалось — просто в голове вдруг что-то щелкнуло. Он больше не хотел быть музейным смотрителем в собственном доме.
Элла еще спала, уткнувшись носом в подушку, когда он тихо спустился вниз, нашел в кладовке старую перфорированную доску, которую привез с квартиры, и прикрутил ее на стену в прихожей. Ровно в то место, куда, по замыслу дизайнера, висела абстрактная картина из морской гальки. На доску он добавил крючки, повесил свои ключи, рабочие перчатки, рулетку. Получилось коряво, но функционально.
Элла, выйдя к завтраку, застыла в дверях.
— Валера... — голос ее дрогнул. — А где картина?
— В кладовке, — спокойно ответил он, размешивая сахар в граненом стакане. Он достал их целых три и теперь они стояли на полке, потеснив изящный фарфор. — Я подумал, что вешать ключи на гальку как-то глупо.
Она хотела что-то сказать, но сдержалась. Только вздохнула и отвернулась к плите.
Это был первый шаг.
Вторым шагом стал гараж. Элла видела в нем место для хранения садовой мебели зимой и, возможно, для ее будущих скульптур малых форм. Валерий видел в нем мастерскую. В следующие выходные он привез из города старый верстак, который ему отдавал знакомый слесарь. Верстак был огромный, железный, весь в масляных пятнах и с тисками, которые помнили еще советскую эпоху.
— Ты с ума сошел! — Элла стояла на пороге гаража, наблюдая, как он втаскивает эту махину. — Это же... это же уродство! Ты испортишь весь вид!
— Элл, это гараж. Его вид с улицы — это ворота. А внутри буду работать я. Или ты хочешь, чтобы я на итальянском станке круги гонял?
Она хлопнула дверью. Но верстак остался.
Через месяц Валерий освоился настолько, что решился на святое — переделку кухни. Не всей, нет. Просто одного угла. Того самого, где на бамбуковых полках выстроились в ряд дизайнерские баночки для специй.
В один прекрасный вечер, пока Элла была в городе на мастер-классе, он снял все эти баночки, аккуратно сложил в коробку, а бамбуковые полки демонтировал. На их место он прибил обычные деревянные, широкие, на которые поставил то, что считал нужным: большую банку с солью, мельницу для перца (тоже обычную, механическую), сахарницу и, главное, жестяную коробку с чаем, в которой чай не выдыхался, в отличие от тех стеклянных банок с притертыми пробками.
Элла, вернувшись, прошла на кухню за водой и... остановилась. Минуту она молчала. Валерий внутренне приготовился к буре.
— Где мои баночки? — тихо спросила она.
— В коробке. В кладовке. Если захочешь — поставим обратно. Но я хочу, чтобы здесь было удобно мне тоже. Я тоже здесь живу.
Она снова замолчала. Потом подошла, взяла жестяную коробку, повертела в руках. На коробке был нарисован веселый слон.
— Это что? — спросила она.
— Чай. Обычный, цейлонский, в пачках. Только я его в коробку пересыпаю, чтобы не крошился.
Элла фыркнула. Но это было не обиженное фырканье, а скорее удивленное. Она налила чайник, заварила чай и, что самое удивительное, налила его не в фарфоровую чашку, а в один из граненых стаканов. Отпила. Поморщилась.
— Обжигает же!
— А ты подстаканник возьми, с ним удобнее, — улыбнулся он впервые за долгое время.
Она взяла подстаканник — мельхиоровый, с выцветшим клеймом, из его запасов. Вставила стакан, придержала пальцами за удобную ручку, отпила снова.
— Странно, — сказала задумчиво. — Действительно не обжигает. И чай... он другой. Крепче, что ли? Или просто кажется, потому что стакан толстый?
— Он настаивается лучше, — объяснил Валерий. — Фарфор тонкий, чай в нем быстро остывает. А в стакане температура дольше держится. И стенки не обжигают, если в подстаканнике. Это ж специально придумано.
— В поездах так пьют, — вспомнила Элла. — Я в детстве с мамой на море ездила, всегда завидовала проводникам. У них такой чай был вкусный, в этих стаканах.
На следующих выходных они вместе поехали в магазин. Выбирали не фарфор и не граненые стаканы, а обычные толстостенные кружки — чтобы и тепло держали, и в руку ложились. Купили шесть штук, чуть кривоватых, ручной работы.
Дома Элла расставила их на полке — рядом с его стаканами. Фарфор убрала в сервант.
— Так нормально? — спросила.
— Нормально, — ответил он.
Через месяц она пришла к нему в гараж.
— Научи меня лобзиком работать. Хочу сама рамки для тарелок делать.
Он научил. Она оказалась понятливой.
Весной строили хозблок вместе. Она рисовала, он считал материалы. Она вешала кашпо с цветами, он собирал стеллажи. Получилось и удобно, и красиво.
Летом, в дождь, сидели на веранде.
— Помнишь тот порог? — спросил он. — В первый день. Я вышел ночью, увидел свой след и вытер. Думал, что я здесь чужой.
— Глупый, — она толкнула его плечом. — Это наш порог. Мы оба имеем право наступать.
Вечером жгли костер в специальной зоне, которую сделали вместе. Смотрели на звезды.
— Валера?
— М?
— Хорошо, что мы научились договариваться.
— Хорошо, — согласился он.
Он помолчал, глядя на огонь.
— Это да. Научились. Хотя я до сих пор не всегда понимаю, чего ты хочешь.
— А ты спрашивай. Я буду говорить. И ты говори. Договорились?
— Договорились.
Они сидели у костра до полуночи. А когда пошли в дом, Валерий, проходя через порог, задержался на секунду. Наступил, прижал подошву плотнее, будто ставил печать. Элла засмеялась, шагнула следом, наступив на его след.
Дверь закрылась. В доме горел свет. И никому не было дела до того, что на идеальном каменном пороге остались два смазанных, переплетенных отпечатка — его и ее. Они имели на это право.