Ручка скользит в пальцах, синяя паста мажет край листа. Паша наклоняется так близко, что у Зои Петровны начинает гудеть в голове.
— Мам, да подпиши ты спокойно. Люди ждут.
Сотрудница МФЦ поднимает глаза поверх очков.
— Дарение между близкими родственниками. Паспорт, СНИЛС, заявление. Всё проверили. Подпись здесь и здесь.
Зоя Петровна вытирает пальцы о платок, хотя они и так сухие.
— Паша, может, не сегодня?
— А когда? Когда эти, прости господи, с бумажками снова придут? Ты же сама вчера плакала. Я тебе говорю: на меня оформим, я закрою долги, и никто нас больше дёргать не станет.
— А жить где?
— Там же и жить. Ты как жила, так и живёшь. Бумага бумажкой. Не начинай карусель.
Он говорит это быстро, почти ласково, и от этого ей ещё хуже. Когда Паша говорит медленно, он врёт грубо. А когда ласково — значит, уже всё решил.
Зоя Петровна ставит подпись, потом вторую. Сердце не ноет, не колет, ничего такого. Просто противно, как будто она сейчас не квартиру отдаёт, а сама себя кому-то передаёт — с паспортом и старой сумкой.
Паша собирает бумаги первым.
— Ну вот. А ты концерт устроила. Всё по-человечески.
По-человечески у него всегда получается так, что кому-то потом негде сидеть.
Квартира у Зои Петровны обычная, двухкомнатная, сорок четыре метра, пятый этаж без лифта. Муж когда-то получал её от завода, потом приватизировали на троих, а после похорон всё переписали на мать — Антону было не до бумаг, он мотался по работе, а Паша тогда уже жил набегами. Зоя Петровна столько лет думала, что эта квартира и есть её тихая старость, что, вернувшись из МФЦ, первым делом снимает туфли и почему-то ставит их не на коврик, а к стене. Будто уже в гостях.
Паша кидает папку на тумбу.
— Всё, вопрос закрыт.
— Это у тебя вопрос закрыт, а у меня только открылся.
— Мам, ты не драматизируй. Антону скажешь потом, когда шум уляжется.
— Какой шум?
— Обычный. Он опять начнёт лекцию читать. Как он всех тянет, как у него математика простая, как я неправильный. Слышали, знаем.
Он передразнивает брата так точно, что Зое Петровне становится стыдно. Не за Пашу. За себя. Потому что она тоже знает: Антон именно так и скажет.
На кухонном столе — его последний перевод: двадцать пять тысяч. В сообщении подпись: «На коммуналку и продукты. Мама, без Пашиных историй». Будто можно отделить продукты от Пашиных историй. У Паши вся жизнь — история, каждая дороже предыдущей.
Зоя Петровна открывает мессенджер, смотрит на сообщение и закрывает. Потом открывает опять.
— Может, сразу сказать?
Паша даже не оборачивается.
— Не надо делать из него Верховный суд. Скажешь, когда приедет.
— Он вахту бросит.
— И что? Ему больше делать нечего?
Тут он резко поворачивается, смотрит прямо на мать и усмехается без радости.
— Или ты опять: Антон то, Антон сё? Мам, Антон сильный. Он и так не пропадёт.
Эти слова остаются в квартире, как грязь с улицы. Зоя Петровна только вздыхает, но внутри уже соглашается с ним наполовину, а наполовину спорит. Антон и правда не пропадает. У Антона жена Лена, дочь Вика, двушка в ипотеке, работа, где за него никто не подотрётся. А Паша — у Паши то работа сорвалась, то с женщиной не сложилось, то кто-то его подвёл, то у него «полоса такая».
Эту полосу она двадцать лет разглаживает руками.
Тамара Семёновна с третьего этажа ловит Зою Петровну у подъезда.
— Зой, а это чего к вам утром парень с папкой приходил? Из агентства, что ли?
У Зои Петровны сразу немеют губы.
— Какого агентства?
— Да я почём знаю. В костюме, с зубами. Сейчас все приличные, пока деньги не забрали.
— Это не к нам.
— Ну не к вам, так не к вам.
Тамара Семёновна уходит, но голову поворачивает два раза. В их подъезде новости ходят быстрее квитанций.
Зоя Петровна поднимается обратно и с порога спрашивает:
— Кто приходил?
Паша сидит на табуретке, режет колбасу толстыми кружками.
— Риелтор.
— Зачем?
— Посмотреть.
— Что посмотреть?
— Квартиру, мама. Не картину же.
У неё из рук выпадает пакет с крупой, пачка бьётся об пол, гречка раскатывается под шкаф.
— Ты с ума сошёл?
— Не кричи. Я пробую варианты.
— Какие варианты? Ты клялся, что всё это только для долгов и чтобы нас не трогали.
— Нас и не трогают. Но квартира мёртвая. Её надо превращать в деньги. Купим тебе студию, мне комнату или что-то подешевле. Все при деле.
— На какие деньги?
— На наши.
— Это моя квартира.
— Была.
Он произносит это без крика. Просто как справку из ЖЭКа. И от этого у неё в ладонях выступает пот.
— Паша, не смей.
— Мам, не делай драму в три акта. Рынок сейчас шевелится. Пока есть покупатель — надо двигаться.
— Я никуда не двигаюсь.
— А тебя никто не спрашивает так, как раньше. Бумаги ты сама подписала.
Он отрезает ещё кружок колбасы, отправляет в рот и говорит с набитым ртом:
— Ты же сама хотела меня вытащить.
Зоя Петровна садится на стул у двери. Она только сейчас замечает, что у неё с утра на ногах разные носки. Один серый, другой чёрный. И это кажется такой мелкой, такой позорной деталью, что она едва не смеётся.
Антон звонит вечером, как звонит все последние шесть лет: коротко, по делу.
— Мам, пришли квитанции?
— Пришли.
— Сколько?
— Пять восемьсот за всё.
— Ладно. Я ещё докину на лекарства.
— Не надо.
— Надо.
Он замолкает. Потом сразу чувствует, что голос не тот.
— Что случилось?
— Ничего.
— Мам.
— Да всё нормально.
— Паша опять что-то устроил?
Сколько раз он это спрашивает, столько раз Зоя Петровна сначала защищает младшего, а потом злится, что её будто уже не спрашивают, а допрашивают.
— У тебя только Паша и есть на уме.
— Потому что после его идей у тебя то замок меняется, то телевизор исчезает, то долг за свет.
— Не начинай.
— Тогда скажи нормально.
И вот тут она говорит то, что потом ещё долго будет слышать у себя в голове почти дословно.
— А что тебе говорить? Ты и так не пропадёшь, а Паше квартира нужнее.
На том конце — тишина.
Потом Антон медленно спрашивает:
— Что ты сейчас сказала?
Она уже жалеет. Но поздно.
— Я на него оформила. Временно. Чтобы он свои дела закрыл.
— Какие дела?
— Обычные.
— Мама, у него нет обычных дел. У него либо беда, либо схема. Ты квартиру на него переписала?
— Не кричи.
— Я не кричу. Я на смене, вокруг люди. Я просто пытаюсь понять — ты серьёзно?
— Ему труднее.
— Математика простая, мам. У меня ипотека, ребёнок, работа без выходных. Я тебе каждый месяц перевожу. Ему труднее в чём?
— Не дави на меня. Я мать вам обоим.
— Так веди себя как мать обоим, а не как спасатель одной и той же аварии.
Она бросает трубку раньше, чем он договаривает. Потом сидит с телефоном в руке и злится уже на него. Не на себя. Это легче.
Паша, услышав только конец разговора, довольно хмыкает.
— Ну вот. Истерика по расписанию.
— Не радуйся.
— Я не радуюсь. Я констатирую.
— Ты хоть продать не вздумай.
— Поздно проснулась, мам.
Через два дня приходит риелторша. Женщина лет тридцати пяти, в бежевом пальто, с такими быстрыми глазами, что ей бы не квартиры продавать, а кошельки считать.
— Зоя Петровна, добрый день. Я Ирина. Просто посмотрим объект.
— Это не объект. Это квартира.
— Конечно. Я так, профессионально.
Паша уже открывает двери в комнаты.
— Тут сорок четыре квадрата. Дом кирпичный. Метро нет, но остановка рядом. Ремонт старенький, зато чисто.
— Паша, хватит.
Ирина делает вид, что не замечает.
— Если быстро — можно поставить три двести, три триста. Если с подготовкой, потянем до трёх с половиной — трёх восемьсот.
Зоя Петровна хватается за спинку стула.
Паша морщится.
— Нам не надо долго. Нам надо сейчас.
— Почему сейчас?
Он закатывает глаза.
— Потому что мои долги сами себя не съедают.
— Сколько у тебя долгов?
И тут впервые за долгое время он говорит цифру без выкрутасов.
— Четыреста восемьдесят.
— Господи.
— Не начинай. Там не только моё. Старые хвосты, коммуналка, парни, которым я занимал, потом брал обратно, потом не так понял. Короче, каша.
Ирина кашляет в кулак.
— Мне лучше выйти?
— Нет, — отрезает Паша. — Все взрослые.
Зоя Петровна смотрит на него долго, будто примеряет чужое лицо к своему сыну.
— Четыреста восемьдесят — и ради этого ты квартиру продаёшь?
— Ради этого — нет. Ради того, чтобы жить дальше. Я возьму комнату, поднимусь, устроюсь, и тебе купим студию. Не дворец, но своё.
— А Антон?
— А при чём тут Антон? Это он тебе квартиру покупал?
И вот тут она вспоминает: ванную за сто восемьдесят тысяч оплачивал Антон. Холодильник привозил Антон. Когда Паша два года назад ушёл «в новую жизнь» и вернулся через месяц без денег — коммуналку закрывал Антон. Но вслух она этого не говорит. Не потому что нечем крыть. Потому что, если произнесёт, придётся признать, что она сама всё понимала.
Через неделю Тамара Семёновна присылает Антону объявление. У неё внук умеет искать по картинкам, а ковёр в большой комнате она узнаёт даже на фото. Ковёр у Зои Петровны с девяносто восьмого, там на углу пятно от зелёнки — его внук тоже находит.
Антон не звонит матери сразу. Звонит вечером, когда уже не выдерживает.
— Мам, я сейчас скину ссылку. Скажи — это ваша квартира или нет.
Ссылка приходит. Зоя Петровна видит свой шкаф, свою дверь в кладовку, свои обои с полоской у выключателя.
Она пишет: «Не накручивайся».
Через пять секунд — звонок.
— Ты в своём уме?
— Не разговаривай со мной так.
— А как? Мне как с тобой разговаривать? Ты врёшь вторую неделю.
— Я не вру. Я просто не хотела скандала.
— Скандал уже живёт у тебя на кухне. Он колбасу режет и твою квартиру продаёт.
Паша выхватывает у неё телефон.
— Здорóво, спасатель.
— Дай мать.
— Слушай сюда. Не делай вид, что ты один умный. Квартира оформлена на меня, всё законно. У тебя своя семья, у меня — своя жизнь.
— Твоя жизнь за мамин счёт закончится плохо.
— Не надо мне тут НТВ. Я не краду. Я распоряжаюсь своим.
— Ты хоть маме сказал, куда она денется после сделки?
— Ко мне денется.
— Куда — к тебе? У тебя даже подушки своей нет, ты всё у матери таскаешь.
Паша усмехается.
— Всё, начальник. Отдыхай на северах. Тут без тебя разберутся.
Он сбрасывает и ставит телефон на беззвучный. Потом смотрит на мать.
— Вот поэтому я и не хотел ему говорить. Он из всего делает трибунал.
— А ты из всего делаешь яму.
— Зато свою.
Сделка проходит быстро. Слишком быстро.
Покупатели — молодая пара с ребёнком. Женщина гладит ладонью стол в большой комнате и говорит:
— Нам бы успеть до конца месяца въехать.
Зоя Петровна слышит это, и у неё подкашиваются ноги.
— До конца какого месяца?
Паша отвечает вместо неё:
— Этого.
— Паша.
— Мам, всё уже.
Деньги проходят через банк. Паша приезжает домой весёлый, с новым телефоном и пакетом из дорогого магазина.
— Чего ты такая?
— Где деньги?
— На счету.
— Где я живу?
— Пока снимем. Потом купим.
— Где снимем?
— Нашёл вариант. Однушка посуточно на две недели, потом ещё посмотрим.
— На две недели?
Паша резко садится напротив.
— Мам, только без захода на второй круг. Не бывает так, чтоб в один день — и долги, и новая жизнь, и всем по апартаментам. Надо потерпеть.
— Я в шестьдесят три уже всё перетерпела.
— И ещё потерпишь. Ничего страшного.
Тут она впервые видит в нём не младшего, не несчастного, не своего. Просто взрослого мужчину, который привык, что мать — это мягкое место между ним и реальностью.
— Ты обещал студию.
— Купим.
— Когда?
— Когда деньги разложу.
— Куда разложишь?
— Мам, не лезь в мои дела.
Через три дня она сидит в съёмной квартире на раскладушке и не может найти зарядку. Паша где-то ходит уже второй вечер. Хозяйка звонила днём и спрашивала, не будет ли продления, потому что у неё бронь на майские. Зоя Петровна ответить не смогла.
Антон пишет коротко: «Я взял билет. Буду утром».
Она читает и прячет телефон под подушку. Как школьница.
Паша приходит ночью, бросает ключи на полку.
— Чего сидишь в темноте?
— Где деньги на студию?
— Началось.
— Где деньги?
— Часть закрыл. Часть вложил.
— Во что?
— В дело.
— Какое дело?
— Мам, ну что ты как следователь. Нормальное дело. Машины. Перегон, выкуп, ремонт. Мне человек попался толковый.
— Как его зовут?
— Артём.
— Фамилия?
— Отстань.
Она встаёт так резко, что колено бьётся о край раскладушки.
— Паша, ты меня на улицу вывел?
— Не на улицу. Пока на съём.
— Пока — это сколько?
— Да что ты пилишь? Всё решается.
— У тебя всегда решается, а потом мне с сумками стоять.
— Не преувеличивай.
— Я не преувеличиваю. Я считать умею. Квартиру ты продал за три триста. Долги — четыреста восемьдесят. Где остальное?
Он смотрит на неё тяжёлым взглядом.
— Я тебе не бухгалтерский отчёт должен.
— Мне не отчёт нужен. Мне нужно знать, где я сплю через два дня.
Паша хлопает ладонью по столу.
— У Антона!
И сам же, видимо, понимает, что сказал лишнее. Но слово уже вылетело.
— Ты серьёзно?
— А что такого? У него двушка, жена, ребёнок. Потеснятся. Не в музей переезжаешь.
У Зои Петровны в горле поднимается такое, что она не может ни крикнуть, ни заплакать.
— Ты меня к брату везёшь как коробку?
— Мам, не надо сцен. Временно.
— А сам?
— Я тут покручусь, решу.
Антон встречает её не на вокзале и не у порога. Он сам поднимается в посуточную квартиру, забирает сумки и долго молчит, пока застёгивает молнию на старом чемодане.
— Всё?
— Кажется.
— Кажется или всё?
— Всё.
Он берёт пакет с документами, проверяет.
— Паспорт, полис, пенсионное, выписка?
— Да.
— Ключи от старой квартиры?
— Нет уже.
Антон на секунду закрывает глаза.
— Математика простая, мам. Было жильё — нет жилья. Был сын, который «разберётся» — нет сына.
— Не надо.
— А как надо?
Паша в этот момент как раз появляется в дверях, свежий, в новой куртке.
— О, приехал прокурор.
Антон ставит сумку на пол.
— Где деньги от квартиры?
— Не твоё дело.
— Где деньги матери?
— Не строй из себя героя. Ты ей помогал, потому что любишь считать. А я рядом жил.
— Ты рядом кормился.
Зоя Петровна резко влезает между ними.
— Хватит.
Паша тут же срывается на неё:
— А ты молчи. Сама его позвала.
— Я никого не звала. Он сам приехал.
— Конечно. Теперь у нас добрый сын и плохой. Старый сериал.
Антон подходит вплотную.
— Сколько осталось?
Паша отводит глаза.
— Тысячи триста.
— Чего?
— Триста тысяч. Может, чуть больше.
— Из трёх с лишним миллионов?
— Я долги закрыл, в дело зашёл, машину взял, съём оплатил, на жизнь ушло. Ты как с Луны.
— За месяц?
— Не твои деньги.
— Мамина квартира.
Паша вдруг кричит, срываясь совсем по-детски:
— Да достали вы меня оба! Один кормит и считает, другая жалеет и душит. Я хоть раз хотел сам!
— Сам ты только одно умеешь, — тихо говорит Антон. — Жить за счёт того, кто рядом.
Паша замахивается — не то рукой, не то пакетом. Антон перехватывает запястье. Зоя Петровна цепляется в Антонову куртку обеими руками.
— Не надо. Не надо, пожалуйста.
Антон отпускает брата так резко, что тот отступает к стене.
— Всё. Мама едет со мной.
— Ой, напугал.
— Нет, — говорит Антон. — Просто запомни. Ни рубля больше.
Паша смотрит уже не на брата, а на мать.
— Ну что, поехала к правильному сыну?
Она берёт пакет с лекарствами и не отвечает. Потому что если откроет рот — скажет или страшное, или жалкое.
У Антона двушка в ипотеке, и это не та двушка, где можно красиво «потесниться». Одна комната — их с Леной, в другой Вика с письменным столом, сушилкой и диваном. На кухне помещаются трое, если четвёртый стоит боком.
Лена открывает дверь, видит чемодан и только один раз поднимает брови.
— Ясно.
— Лен, — говорит Антон.
— Да всё ясно. Заходите.
Вика выглядывает из комнаты.
— Бабушка, ты надолго?
И тут всем становится неудобно. Даже ребёнку.
— Пока не решим, — отвечает Зоя Петровна.
Лена берёт её пальто, вешает аккуратно.
— Зоя Петровна, ваш диван будет на кухне. Ночью раскладываем, утром складываем. Иначе не пройти. Я не вредничаю, просто честно говорю.
— Конечно.
— И ещё. Школа у Вики обычная, но кружок, репетитор по математике и ипотека. Я не в упрёк. Я в реальность.
— Лена.
— Антон, не надо. Я молчу годами, а потом у нас на кухне ещё один взрослый человек с чемоданом. Я должна улыбаться?
Зоя Петровна ставит сумку у холодильника.
— Лена, ты права.
Лена смотрит внимательно, уже тише.
— Я не права и не неправа. Я просто очень устала быть запасным аэродромом для чужих решений.
Это сказано ровно. Без крика. И именно поэтому Зое Петровне хочется провалиться сквозь линолеум.
Жить на кухне — хорошее средство быстро понять, кто кому и сколько стоил.
Антон встаёт в шесть. Лена — в шесть двадцать. Вика в семь пятнадцать ищет носки и зарядку. Зоя Петровна убирает диван, складывает постель в пакет, чтобы не мешать завтракать. На третий день она сама предлагает платить за продукты.
— Из чего? — спрашивает Антон.
— У меня пенсия.
— Оставь себе.
— Я не на содержании.
— А на чём?
Лена поднимает на него глаза.
— Полегче.
— А как полегче, Лен? Мама свою квартиру подарила Паше из жалости. Паша её продал. Теперь мама у нас. Мне какими словами это называть?
— Обычными, — говорит Лена. — Без казармы.
Он уходит в ванную, хлопнув дверью не сильно, но достаточно.
Зоя Петровна режет хлеб и вдруг вспоминает, как три года назад Антон переводил ей деньги на новую стиральную машину, а она сказала Паше: «Скажи спасибо брату». Паша тогда ответил: «Спасибо, спонсор» — и они оба посмеялись. Сейчас ей хочется вернуться в тот день и самой себе дать по губам.
Вечером она достаёт свою тетрадку с расходами. Там всё записано: коммуналка, хлеб, крупа, лекарства, подарки Вике на день рождения, переводы от Антона. Рядом с Пашей почти всегда пусто. Не потому что он не давал никогда. Давал. Мог принести пять тысяч, мог купить мясо, мог вызвать мастера. Но всё это было рывками, как будто он не жил, а наскоками появлялся в чужой жизни.
— Мам, — говорит Антон вечером, уже спокойнее. — Я был у юриста.
— И что?
— Ничего хорошего. Ты подписала сама. Дарение оформлено, переход права зарегистрирован. Потом продажа добросовестному покупателю. Оспорить дарение можно, если доказать, что сделка была совершена под влиянием обмана, заблуждения или давления — статья 177, 178, 179 ГК. Но это суд, экспертиза, и главное — твои показания.
— Почти ничего?
— Если доказывать давление. Но ты скажешь правду?
Зоя Петровна долго молчит.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я сама подписала.
Антон кивает.
— Вот и всё.
Паша пропадает на три недели. Потом пишет матери ночью: «Мам, скинь десятку. Срочно». Она смотрит на экран и убирает телефон под подушку. Утром всё равно переводит пять тысяч. Из своей пенсии.
Антон видит уведомление случайно, когда она просит его помочь с настройками.
— Ты ему отправила?
— Немного.
— Зачем?
— Ну он же мой сын.
— А я кто?
— Не разговаривай так.
— А как? Ты сидишь у нас на кухне и спонсируешь человека, который тебя без жилья оставил.
Лена выходит из комнаты, слышит последнюю фразу и закрывает дверь обратно.
— Антон, хватит.
— Я спокойно говорю.
— У тебя лицо такое, что Вика в комнате наушники надевает.
Зоя Петровна кладёт телефон на стол.
— Всё, больше не дам.
Антон усмехается без радости.
— До следующего «срочно».
Она смотрит на него и вдруг говорит тихо:
— Ты тоже не святой.
На кухне сразу тихо.
— Вот как, — отвечает он.
— Ты мне каждым переводом в лицо тыкал.
— Я тебе хоть раз сказал: «Оформи квартиру на меня»?
— Нет. Но ты всё время считал.
— Потому что если не считать, у Паши деньги превращаются в дым.
— А мне от твоих расчётов тоже не сладко.
Лена садится на край стула.
— Вот. Наконец-то. Не в Паше одном дело.
Антон резко поворачивается к жене.
— И ты туда же?
— А куда мне? Я шесть лет смотрю, как ты тащишь мать, брата, потом приходишь домой злой и строишь из себя единственного нормального. Ты нормальный. Но жить рядом с твоей правильностью — тоже удовольствие не бесплатное.
Он молчит. Это, наверное, первый раз, когда Лена говорит это при свекрови.
Зоя Петровна поднимается и начинает собирать со стола, хотя никто ещё не доел.
— Не трогайте, — говорит Лена.
— Мне легче руками что-то делать.
— Видно.
На майские Паша появляется сам. Без звонка. С пакетом апельсинов, как будто приехал навещать дальнюю родню.
Вика открывает дверь и испуганно зовёт:
— Пап!
Паша улыбается как ни в чём не бывало.
— О, принцесса, выросла.
Антон выходит в коридор.
— Ты адрес перепутал?
— Не кипятись. Я к матери.
— У матери теперь адрес мой.
Паша проходит на кухню без приглашения. Ставит пакет на стол.
— Мам, привет.
Зоя Петровна смотрит на его куртку, на новые кроссовки, на руки. На руках ни пакетов с продуктами, ни ключей, ни следа хоть какой-то опоры. Только дорогой телефон.
— Зачем пришёл?
— Поговорить.
Антон остаётся стоять в дверях.
— Говори.
— Не с тобой.
— Тогда на площадку.
Паша раздражается.
— Хорошо. Мне нужны деньги.
Лена, услышав это из комнаты, только тихо говорит:
— Ну конечно.
Паша машет рукой.
— Не комментируй. Короче, у меня тема. Реальная. В Казань зовут на склад, нормальные деньги, но нужен вход. Сто пятьдесят.
Антон смеётся коротко и зло.
— Какой вход? Ты в космос летишь?
— Не умничай. Сейчас везде так. Общежитие, спецовка, оформление.
— Документы покажи.
— Какие документы?
— Хоть какие-то. Договор, контакт, переписку.
— Я тебе что, школьник?
— Нет. Ты мужик сорока лет без квартиры, без работы и без совести.
— Антон, — Зоя Петровна сама не понимает, кого останавливает.
Паша резко поворачивается к ней.
— Мам, ты дашь или нет?
— Нет.
Он моргает.
— Что?
— Нет.
— Из-за него?
— Из-за меня.
— Да ладно. Поздно гордость включать.
— Я не гордость включаю. Я считать начинаю.
Паша подходит ближе.
— Мам, ты серьёзно? После всего?
— После всего — особенно.
— Ты мне квартиру отдала.
— Я отдала тебе крышу, а ты её в деньги перевёл и даже не спросил, где я буду ночевать на третью неделю.
— У тебя же всё нормально. Живёшь, сыта, под присмотром.
Лена встаёт.
— Так. Ты сейчас мне объясняешь, что у нас тут дом престарелых на аутсорсе?
— Я вообще не с вами говорю.
— А ты давно стал выбирать, с кем в чужой квартире говорить?
Он на секунду теряется. Потом снова смотрит на мать.
— Сто пятьдесят — и я уйду.
— Уйди бесплатно, — говорит Антон.
Паша делает шаг к нему.
— Закрой рот.
— Закрой дверь. С той стороны.
Зоя Петровна встаёт между ними.
— Уходи, Паша.
Он смотрит на неё. Ждёт, что передумает.
Она не передумывает.
Паша забирает пакет с апельсинами и уходит, не закрыв дверь.
Антон закрывает за ним. Лена ставит чайник. Вика выглядывает из комнаты.
— Можно уже?
— Можно, — говорит Зоя Петровна.
Вечером она раскладывает диван на кухне, ложится и смотрит в потолок. Потолок чужой. Простыня чужая. Подушка — та самая, из дома, она её засунула в чемодан последней.
Телефон светится в темноте. Паша: «Ну и ладно».
Она не отвечает. Кладёт телефон экраном вниз, натягивает одеяло и лежит тихо, чтобы никого не разбудить.