Нина Павловна третий раз промахивается мимо строчки и ставит подпись не там. Нотариус молча двигает к ней лист обратно, а Витя уже наклоняется через стол:
— Мам, ну не тяни. Люди сидят. Это не продажа, это просто чтобы потом без беготни.
У Нины в пакете шуршат справки, очки цепляются за подкладку, пальцы не слушаются. Она поднимает голову на женщину в сером пиджаке.
— А жить я где остаюсь?
Нотариус отвечает ровно, как будто сто раз это говорила:
— Если дарение без обременения в виде права пожизненного проживания, собственник меняется полностью. Дальше распоряжается уже одаряемый.
— Вот началось, — Витя цокает языком. — Мам, тебя кто выгоняет? Я тебя, что ли, на улицу выставляю? Бумага нужна, чтобы мне долги реструктурировать. Покажу собственность — дадут рассрочку. Тебя никто трогать не будет. Всё. Сидишь дома, как сидела.
Нина смотрит на сына, и ей неприятно не из-за слов. Из-за того, что он говорит быстро, не даёт ей ни вставить, ни подумать. Так он разговаривает только тогда, когда уже всё за всех решил.
— Антону ты сказал? — спрашивает она.
— Ой, только не начинай. Антон твой на своей вахте, у него свои дела. Ему сейчас удобно быть правильным на расстоянии.
Нотариус не вмешивается. Только ручку разворачивает к Нине ещё раз.
Нина ставит подпись.
Уже в коридоре Витя выдыхает, приобнимает её за плечи и улыбается — как в детстве, когда выпрашивал у отца велосипед:
— Ну вот. А ты устроила кино и немцы. Сейчас в МФЦ, потом домой. Я тебе шаурму возьму, а то ты с утра ничего не ела.
Нина аккуратно убирает паспорт в кошелёк.
— Мне не шаурма нужна. Мне надо понимать, что ты сделал.
— Да ничего страшного я не сделал, — сразу сухо отвечает он. — Сколько можно из меня делать врага народа?
До МФЦ они не доходят. Витя останавливается у банкомата, потом у какого-то парня в чёрной куртке, отводит его в сторону, говорит быстро, руками машет. Нина стоит у стены, держит пакет с бумагами и вдруг замечает, что у неё под ногтем синяя паста — та самая, которой она только что подписала квартиру.
Домой они заходят молча.
Квартира у Нины обычная, двухкомнатная, на четвёртом этаже, в панельке возле рынка. Муж когда-то получил её от завода, потом приватизировали на двоих, потом его не стало, и доля перешла ей. Здесь и кухня старенькая, но крепкая, и сервант из нулевых, и коридор с вечно косой дверцей антресоли, которую Антон три раза собирался поправить, да всё уезжал. Здесь у Вити в школьные годы стоял турник, а у Антона в углу лежали учебники, перевязанные ремнём, чтобы младший не таскал листы на самолётики.
Сейчас в большой комнате живёт Витя. Уже второй год.
— Только временно, — говорил он сначала. — Пока с Наташкой всё не уляжется.
Потом было:
— Пока работу нормальную не найду.
Потом:
— Пока кредиты не закрою.
Потом перестал объяснять. Поставил у стены свою спортивную сумку, заряжает телефон, берёт у матери тысячу до понедельника и живёт так, будто квартира и без бумаг давно его.
Антон денег не обещает. Он просто переводит. На лекарства, на коммуналку, на новый холодильник, когда старый начал урчать так, что соседка Тамара Петровна сверху стучала батареей.
— Мам, не экономь на себе, — говорит он по телефону. — Я три месяца на объекте, мне тут не на что тратить.
— У тебя ипотека.
— У меня зарплата.
— У тебя Лариса и Даша.
— И что теперь?
Нина тогда всегда злится.
Не на Антона. На себя.
Потому что у старшего всё по полочкам: работает, платит, не ноет. А младший — как яма. Сколько ни кинь, всё мало.
Только Нина никому этого не говорит. Даже себе старается не говорить прямо.
Она говорит по-другому:
— Вите труднее.
Эту фразу она повторяет так давно, что уже почти верит.
Через два дня после нотариуса звонит Антон.
Связь рвётся, голос как из жестяной банки.
— Мам, ты зачем мне про дарение не сказала?
Нина садится на табуретку и крепче прижимает телефон к уху.
— Тебе Витя нажаловался?
— Мне Тамара Петровна сказала. Ты что устроила вообще?
Нина моментально злится на соседку, хотя понимает, что злиться надо не на неё.
— Ничего я не устроила. Переписала на брата. Ему сейчас тяжело.
— Ему всегда тяжело, — резко отвечает Антон. — И всегда за чужой счёт. Ты хоть понимаешь, что он с квартирой может сделать?
Из комнаты выходит Витя, слышит голос из динамика и сразу кривится. Даже не скрывает.
— Дай сюда, — говорит он.
Нина отворачивается.
— Не дам.
— Мам, ты ему сейчас опять позволишь орать?
Антон уже слышит.
— Я не ору. Я спрашиваю. Ты почему с матерью это провернул?
— Провернул? — Витя всё-таки выхватывает телефон. — Ты слова-то выбирай. Я с матерью дома живу, а не по переводу раз в месяц существую.
— Живёшь? Ты сидишь у неё на шее.
— О, началось. Северный кормилец проснулся. Денег перевёл — и уже святой.
Нина поднимается и пытается забрать телефон.
— Хватит, оба.
Но оба уже не слышат.
— Ты квартиру продашь, — говорит Антон.
— Даже если и продам, тебе какое дело? Это мамина квартира, мама решила.
— Мама решила под твоим давлением.
— Не выдумывай. Тебе обидно, что не тебе досталось?
Нина слышит, как у Антона с той стороны становится тихо. Эта тишина у него всегда хуже крика.
— Мам, — говорит он уже ей, — ты правда так думаешь?
И тут она произносит то, что потом ещё долго стоит у неё в ушах.
— Ему труднее. Он слабый. А ты и без квартиры не пропадёшь.
В трубке шуршит связь. Потом короткие гудки.
Витя победно усмехается:
— Ну вот. Хоть раз ты нормально сказала.
Нина не отвечает. Идёт на кухню, достаёт тарелки. Одна выскальзывает из пальцев и бьётся о пол так звонко, что Тамара Петровна сверху стучит батареей.
— Мам, да господи, это же посуда, — бросает Витя. — Не похороны.
— Замолчи, — тихо говорит Нина.
Он пожимает плечами.
— Как скажешь.
На следующей неделе в квартире появляются чужие.
Сначала женщина с прямой чёлкой и в сапогах на толстой подошве. За ней мужчина, который сразу спрашивает:
— А перепланировок не было?
Нина стоит в коридоре с полотенцем в руках и даже не сразу понимает, почему ей никто ничего не объясняет.
— Вить, это кто?
Витя снимает куртку, будто всё обычно.
— Люди смотреть пришли.
— Что смотреть?
— Квартиру.
Чёлка быстро вмешивается:
— Мы ненадолго. Нам агент сказал, что собственник один и документы чистые.
Нина переводит взгляд на сына.
— Какие «смотреть»? Мы же не продаём.
Витя закатывает глаза.
— Мам, не сейчас.
— А когда? После того как у меня диван вынесут?
Чёлка делает вид, что рассматривает обои. Мужчина отходит к счётчикам. Нина видит, что у него в руках рулетка.
— Витя.
— Ну да, продаём, — раздражённо бросает он. — И что? Мне надо долги закрывать. Ты сама говорила, что в этой квартире мне житья не дадут.
— Кто не даст? Я?
— Антон твой. Лариса его. Они только и ждут, когда ты ослабеешь, чтобы всё под себя подгрести.
Нина даже не сразу находит слова.
— Ты с ума сошёл?
Чёлка деликатно пятится к двери.
— Мы, наверное, позже зайдём.
— Да, извините, семейный момент, — кивает Витя.
Когда дверь за покупателями закрывается, Нина садится прямо на пуфик в прихожей.
— Ты обещал, что это просто бумага.
— А что мне было говорить? — огрызается он. — Что у меня люди деньги требуют? Что мне карты все заблокировали? Что бывшая каждый месяц названивает? Тебе бы легче стало?
— Мне бы правду.
— Правда тебе не нравится. Ты от неё сразу за сердце хватаешься.
— Не ври. Не надо делать из меня дурочку.
— А кто делает? — он уже повышает голос. — Я, что ли, виноват, что всё на меня сыпется? Работы толком нет, машину забрали, Наташка сына против меня настроила, ещё эти расписки. Ты хоть раз подумала, как я живу?
— А я где живу?
Он отмахивается так легко, что Нине становится страшно.
— Да снимем тебе что-нибудь. Комнату, студию. На первое время. Я же не зверь.
— На какие деньги?
— С продажи.
— За сколько?
— Четыре почти.
— Квартира шесть стоит.
— Не начинай. Шесть на сайте пишут, а живые деньги — это другое.
Нина вдруг вспоминает нотариуса, её ровный голос, и у неё внутри становится пусто.
— Ты уже всё решил.
— А что, мне тебя на семейный совет звать? Антон в трубке поучит, ты поплачешь, и опять всё на мне.
— На тебе? — Нина встаёт. — Ты хоть один платёж за квартиру сделал? Хоть один? Холодильник кто покупал? Дверь входную кто ставил? Памятник отцу кто доплачивал?
Витя секунду молчит, потом зло усмехается:
— Ну конечно. Сейчас пошёл список добрых дел. Давай ещё скажи, что я всю жизнь лишний.
Нина уходит на кухню, потому что ещё слово — и она скажет именно это.
Тамара Петровна приходит вечером без звонка, со своими тапками в пакете.
— Ниночка, я не с любопытства. Я с головой, пока она у тебя совсем не отключилась.
— Спасибо, — сухо отвечает Нина.
— Не кусайся. Я тебе прямо говорю: если он уже людей водит, значит, квартира почти ушла. У меня племянник в агентстве, я этих схем насмотрелась. Сейчас скинет цену, чтобы быстро отдать, долги закроет, остаток спустит, а ты где?
— Он обещает снять мне жильё.
Тамара Петровна даже руками всплёскивает.
— Ой, вот это мне особенно нравится. Обещать у нас все мастера. Ты Антону звони.
— Не надо.
— Надо.
— Не надо, — жёстче повторяет Нина. — Я и так уже между ними как мячик.
Тамара Петровна смотрит на неё с досадой.
— Нет, дорогая. Ты не мячик. Ты сама эту игру и затеяла.
Нина хочет обидеться, но не может. Потому что сказано в лоб и по делу.
— И что мне теперь делать?
— Документы смотреть. Покупателей отваживать. В полицию, если надо.
— С каким заявлением? Что сын мою же квартиру продаёт после того, как я сама на него переписала?
Тамара Петровна замолкает.
— Вот то-то, — тихо говорит Нина.
Сверху опять начинают двигать мебель. Тамара поправляет пакет с тапками.
— Всё равно звони Антону, — бурчит она. — И не тяни.
Нина кивает, но не звонит.
Она ещё надеется, что Витя одумается.
Матери надеются на сыновей до последнего — в шестьдесят так же отчаянно, как в тридцать.
Ключи Витя отдаёт через три недели.
Не Нине. Покупателям.
Ей он ставит перед кроватью два клетчатых баула и пакет с кастрюлей.
— На первое время к тёте Люсе поедешь, — говорит он. — Я уже договорился.
— К какой тёте Люсе?
— К Наташкиной тётке. Там комната. Нормальная.
— Я эту женщину один раз на свадьбе видела.
— Ну и что? Люди сейчас так живут.
— А ты где будешь?
— У знакомого пока.
Нина смотрит на стенку, на которой ещё висит календарь с котом, и вдруг ей становится стыдно перед самой собой. Не за бедность, не за баулы. За то, что она до последнего не верила в очевидное.
— Сколько ты получил? — спрашивает она.
— Тебе зачем?
— Это моя квартира была.
— Была, — подчёркивает он. — А сейчас не надо мне нервы трепать. Я и так на пределе.
— Сколько?
— Три восемьсот.
Нина хватается за край стола.
— Ты совсем?
— Нормально продал. Срочная сделка. Люди с наличкой.
— За шестьдесят квадратов у рынка — три восемьсот? Тебя обманули, Витя.
— Меня жизнь обманула, мам. Не умничай.
— И где деньги?
— Часть ушла сразу.
— Куда?
— Туда.
Он говорит это с таким лицом, будто ей должно быть понятно. Будто она сама стояла рядом и раздавала его расписки.
Покупатели заходят почти следом. Женщина с чёлкой уже без вежливой улыбки. Смотрит по-хозяйски.
— Нам мастер завтра приходит, — говорит она. — Просьба освободить до девяти.
— Я здесь живу, — отвечает Нина.
— Извините, квартира уже наша.
Нина поворачивается к сыну.
— Ты мне даже дня не оставил?
— Я же сказал, тётя Люся.
— Я никуда не поеду.
— Мам, ну не позорь меня.
И вот тут её прорывает.
— Тебя? Тебя я позорю? Ты мать с баулами выставляешь к чужой тётке, и тебя позорят?
Покупательница закусывает губу. Муж мнётся у двери.
Витя резко шепчет:
— Тихо. Не при людях.
— А ты при людях и делаешь.
Он подходит ближе, и Нина видит у него под глазами рыхлую синеву — как после трёх бессонных ночей.
— Мам, — говорит он уже тихо, — ну что ты мне всё ломаешь? Я и так еле держусь.
И она, как дура, на секунду опять его жалеет.
Этой секунды хватает, чтобы он взял баул, сунул ей в руку второй и вывел в подъезд.
У тёти Люси Нина держится два дня.
Комната маленькая, проходная, пахнет кошачьим кормом и стиральным порошком. Тётя Люся женщина неплохая, но болтливая. Уже к вечеру первого дня она по телефону рассказывает кому-то:
— Да, это Витина мать. Да, с квартирой у них там целая история.
Нина делает вид, что не слышит.
На второй день тётя Люся говорит:
— Вы не обижайтесь, но мне Наташа сразу сказала: максимум неделя. У меня внучка на майские приезжает.
— Я поняла.
— Вы сына своего тормошите. Мужик же. Должен решать.
Нина только усмехается.
Витя в эти дни не отвечает. То сбрасывает, то пишет одно и то же: занят.
На третий день она едет к дому сама. В кармане — ключ, который уже не подходит. В бауле — халат, документы и баночка с пуговицами, которую она зачем-то забрала первой.
В подъезде пахнет краской. Из квартиры доносится дрель.
Нина ставит баул у стены и набирает Антона.
Он берёт не сразу.
— Мам?
— Ты когда возвращаешься?
— Завтра вечером. Что случилось?
Она молчит три секунды. Потом говорит:
— Мне ночевать негде.
С той стороны тишина. Потом очень ровно:
— Где Витя?
— Не знаю.
— Где ты?
— У подъезда.
— У какого?
Когда она называет адрес, он уже не спрашивает ничего лишнего.
— Сиди там. Я Ларису отправлю. И не вздумай никуда уходить.
Нина хочет сказать, что она не девочка, что сама разберётся. Но язык не поворачивается.
Потому что впервые за долгое время разбираться ей уже нечем.
Лариса приезжает через сорок минут. На лице не злость. Усталость.
— Поехали, Нина Павловна.
— Антон сказал?
— Антон мне не сказал. Антон наорал. Это разные вещи.
Они грузят баулы в багажник. Лариса молчит почти всю дорогу, только один раз спрашивает:
— Он хоть сколько-то вам оставил?
— Не знаю.
— Понятно.
У Антона квартира однокомнатная, в ипотеке, тридцать семь метров. Кухонька крошечная, в прихожей не развернуться, если кто-то сушит куртку. Здесь живут Антон, Лариса и дочка Даша — девятнадцать лет, учится в колледже и подрабатывает маникюром на дому.
Даша встречает у двери без улыбки, но помогает занести сумки.
— Бабуль, вы сюда пока ставьте. Я со стола уберу.
Нина сразу понимает главное: она здесь лишняя не по злости, а по метражу.
Лариса достаёт раскладушку.
— На кухне вам постелю. Иначе совсем никак.
— Спасибо, — тихо говорит Нина.
— Спасибо потом. Сейчас ешьте.
Нина садится к столу, но кусок в горло не идёт. На холодильнике магнитиком прижат лист: ипотека, свет, интернет, взнос за колледж, кружок по вождению зачёркнут — и рядом от руки: потом.
Она смотрит на этот лист и впервые по-настоящему видит Антоновы переводы. Не цифрами в телефоне. Жизнью.
Антон приезжает ночью.
Входит, ставит сумку, моет руки и только потом заходит на кухню.
— Ну?
Нина встаёт.
— Антон, я…
— Нет. Не сейчас. Я один вопрос задаю. Он продал?
— Да.
— За сколько?
— Три восемьсот.
Антон коротко, зло смеётся.
— Гений.
— Ему надо было срочно.
— Кому надо? Ему? Тем, кому он должен? Мам, ты хоть понимаешь, что за эти деньги сейчас однушку нормальную не купить, не то что двушку вернуть?
Лариса тихо говорит из комнаты:
— Антон.
— Нет, Ларис, дай договорю. Я четыре года затыкаю их дыры. Четыре. То холодильник, то счётчики, то Витя твой без работы, то «маме надо помочь». И чем всё заканчивается? Тем, что мать спит у меня на кухне, а этот красавец где-то деньги прожигает.
Нина поднимает глаза.
— Не говори так.
Антон поворачивается к ней медленно.
— Как не говорить? Мягче? Хорошо. Твой младший сын выгнал тебя из твоего дома. Так нормально?
— Он не выгонял. Так вышло.
Антон ударяет ладонью по столу.
— Вот это ты больше не говори. Никогда. Не «так вышло». Это он сделал. А ты ему позволила.
Нина садится обратно. Потому что стоять под этим взглядом невыносимо.
— Я думала, он выкрутится.
— Нет. Ты думала, что за него кто-то всё время будет выкручиваться.
Из комнаты доносится Дашин шёпот:
— Мам, можно я к Кате сегодня?
Лариса отвечает так же тихо:
— Нет, сиди уже.
Нина слышит каждое слово. И от этого ей ещё хуже.
Жить вчетвером в однокомнатной — это не сюжет для жалости. Это расписание.
Кто когда встаёт. Кто когда идёт в душ. Кто куда прячет зарядку, чтобы не искать в семь утра. Где сушить носки, когда на кухне раскладушка. Как не наступить ночью на Дашин чемоданчик с лампой для ногтей.
Нина первые дни старается быть невидимой. Складывает постель сразу, моет за всеми, режет салат мелко, чтобы хватило подольше, ходит в магазин только по акциям. Но невидимой в таком метраже не станешь.
— Нина Павловна, не мойте мой контейнер, я там специально оставила, — говорит Даша.
— Ой, прости.
— Да ничего.
Лариса вечером считает чеки.
— Антон, молоко опять подорожало.
— Вижу.
— И коммуналка пришла больше.
— Вижу.
— Я не к тому, чтобы вы сейчас нервничали, — быстро добавляет она, хотя разговор ведёт именно к этому. — Просто надо понимать.
Нина достаёт свою пенсионную карту.
— Возьмите. Там двадцать две.
Антон даже не смотрит.
— Убери.
— Почему?
— Потому что это ничего не решает.
— Но я же ем здесь, живу.
— Я сказал, убери.
И вот это «убери» звучит так, что Нина больше карту не достаёт. Прячет обратно в кошелёк и ночью долго лежит на раскладушке, слушая, как в комнате Лариса шепчет:
— Я всё понимаю. Но так нельзя бесконечно.
Антон отвечает не сразу.
— А куда её?
— Я не про «куда». Я про то, что ты сейчас опять всё возьмёшь на себя. Как всегда.
— А кто ещё?
— Никто. В этом и беда.
Нина закрывает глаза.
Ей хочется, чтобы кто-нибудь сейчас сказал простую вещь: ты виновата. Не размазанно, не намёками. Чтобы можно было уже не оправдываться внутри. Но дома так не говорят. Дома или молчат, или помогают.
Витя объявляется через девять дней.
Не приходит. Звонит.
— Мам, ты у Антона?
— А ты как думаешь?
— Началось. Я просто спросил.
— Где ты?
— Кручусь.
— Деньги где?
— Какие деньги? Я же тебе сказал, всё разошлось.
— За девять дней?
— Мам, не лезь. Там не твой уровень вопросов.
Нина слышит на заднем фоне чьи-то голоса, хлопок двери.
— Ты мне адрес скажи.
— Зачем?
— Хочу посмотреть, где ты живёшь.
— Не надо тебе сюда.
— Стыдно?
— Да господи, ну что ты как следователь. Я взрослый человек.
— Взрослый человек мать без жилья не оставляет.
На секунду он замолкает. Потом холодно:
— Мать тоже не должна старшего против младшего натравливать.
— Я? Я их против тебя натравливаю?
— Конечно. Иначе откуда у Антона столько злости? Ты ему жалуешься, а он героя из себя строит.
— Антону Тамара Петровна позвонила. Я вообще молчала.
— Ну да. Ты всегда молчишь. А потом все вокруг всё знают.
Нина сжимает телефон так, что белеют пальцы.
— Витя, мне жить негде.
— А мне что делать? У меня денег нет. Совсем нет. Я сам не знаю, где буду через неделю.
— А три восемьсот?
— Мам, я же объяснял.
— Нет. Ты не объяснял. Ты сказал «туда» — и всё.
Он молчит. Потом тихо, почти жалобно:
— Я попал, мам. Сильно попал. Мне ещё должны. И мне угрожают. Ты думаешь, я от хорошей жизни квартиру продал?
Нина прислоняется к стене.
Она слышала это сто раз. Каждый раз верила. Каждый раз давала. И каждый раз потом оставалась ни с чем.
— Я тебе больше помочь не могу, — говорит она.
— Что значит «не могу»? Ты мать.
— Вот именно.
Она нажимает отбой.
Телефон лежит на столе. На кухне капает кран. На раскладушке — халат и баночка с пуговицами.
Больше ничего её здесь нет.