ГЛАВА ВТОРАЯ
Имя
Чайник на плите надрывно засвистел, выплевывая пар в промерзший воздух кухни. Гена выключил конфорку, налил кипяток в две разномастные, потемневшие от заварки кружки. В одну бросил два куска сахара, помялся и добавил третий. Пододвинул кружку к краю стола, где всё так же, сжавшись в комок, сидел пацан.
Мальчишка сглотнул. Руки у него были красные, обветренные, мелкие цыпки покрывали худые запястья. Он осторожно обхватил горячий фаянс обеими ладонями, словно греясь у костра, и жадно припал к краю. Пил громко, обжигаясь, но не отрываясь.
Гена достал из гудящего холодильника половину буханки «Дарницкого», отрезал толстый ломоть. Нашел начатую банку дешевого печеночного паштета, щедро намазал хлеб. Положил бутерброд перед пацаном. Тот замер, посмотрел на еду, потом на Гену. В его огромных глазах на секунду мелькнул животный страх — так смотрят дворовые псы, ожидая удара сапогом за брошенную кость.
— Ешь, — глухо сказал Гена, садясь напротив и закуривая сигарету. Дым сизой лентой поплыл к облупленному потолку. — Не отберу.
Мальчишка вцепился в бутерброд. Ел быстро, давясь, почти не жуя. Гена смотрел на это, чувствуя, как внутри ворочается что-то тяжелое.
— Звать-то тебя как? — спросил Гена, стряхивая пепел в консервную банку.
Мальчишка остановился. С трудом проглотил кусок.
— Никак, — голос у него оказался сиплый, сорванный то ли от простуды, то ли от крика. — Эй, малой. Или... Чебурашка.
— Чего? — Гена нахмурился, глубокие морщины прорезали лоб.
— Чебурашка, — повторил пацан, опустив взгляд на стол. — Я падал часто. От голода голова кружилась, ноги не держали. Грузчики на базе ржали, говорили «опять чебурахнулся». Прилипло.
Гена затянулся так глубоко, что огонек обжег пальцы.
— А на башке у тебя что за уродство? Сними в помещении.
Пацан испуганно вцепился обеими руками в нелепые вязаные уши своей шапки, словно Гена хотел сорвать их силой.
— Не надо... — он съежился. — У меня уши отмерзли прошлой зимой. Почернели. Врач в бесплатной отрезал... половину. Шрамы страшные. Меня уродом на рынке дразнили, камнями кидали. А баба Нюра, уборщица на складах, вот... связала. Сказала, так я на зверя из мультика похож, а не на калеку. Сказала, может, не так бить будут.
В кухне повисла тяжелая тишина. Только старый холодильник дребезжал, да за окном глухо ухала прессовочная машина на заводе. Гена посмотрел на свои руки — в старых шрамах от окалины, с въевшейся металлической пылью. Жесткие руки. Совсем не для того, чтобы гладить детей по голове.
— Откуда ты взялся в этом ящике с гнильем? — наконец выдавил Гена, сминая окурок.
— С оптовой овощебазы, за окружной дорогой, — шмыгнул носом Чебурашка. — Там облава вчера была. Менты с собаками, мигалки, крики. Хозяин базы орал, чтоб всех беспризорных и нелегалов гнали в шею или сдавали. Я испугался, в фуру залез, на самый верх, в пустые ящики из-под апельсинов спрятался. Думал, отсижусь, пока тихо не станет. А она поехала. Трясло долго. Потом остановилась, кузов открыли, ящики в снег вышвырнули. Фура уехала, а я остался. Пока вылез — уже ночь, гаражи темные кругом. Я обратно в ящик залез, картонками укрылся, чтоб не сдохнуть.
Гена бросил взгляд на старый «Витязь». Стрелки неумолимо показывали, что заводской гудок отзвенел уже сорок минут назад. Впервые за тридцать лет его сварочный пост в начале смены был пуст.
— Твою же мать... — глухо выдохнул Гена, с силой потерев лицо жесткими ладонями.
Он обвел взглядом убогую кухню. Взгляд зацепился за пустой угол у двери, где по логике вещей должен был висеть аппарат. Но телефона в квартире отродясь не было — ни стационарного, дискового, очередь на который он ждал годами, да так и плюнул, ни этих новых, мобильных трубок. Они вошли в обиход лет пять назад, звенели теперь в карманах у каждого барыги и конторского клерка, но для Гены оставались ненужной, дорогой блажью из чужой жизни. А теперь эта блажь могла бы спасти ему работу.
— Даже позвонить на проходную не с чего, — с глухим раздражением пробормотал он, обращаясь скорее к облупленным стенам, чем к пацану. — Сказать бы Михалычу, что трубы прорвало или ногу подвернул... Хрен там.
Он тяжело поднялся, стягивая со спинки стула пропахшую мазутом и окалиной куртку.
— Смену я сорвал, — мрачно бросил Гена, застегивая пуговицы непослушными пальцами. — Мастер сейчас рвет и мечет, план горит.
Чебурашка вжался в табуретку, испуганно хлопая огромными глазами.
— Сиди тихо, — строго сказал Гена, нависая над столом. — К окнам не подходи. Дверь никому не открывай. Ни на стук, ни на звонки. Если водопроводчики, соседи или менты — тебя тут нет. Мне надо на завод бежать, начальнику в ноги падать, отгул за свой счет выпрашивать. Иначе вышвырнут по статье, и сдохнем мы с тобой тут оба, без всяких апельсинов. Понял?
Мальчишка судорожно кивнул, обхватив руками свою нелепую шапку с ушами.
Гена вышел в коридор, щелкнул замком на два оборота и тяжело зашагал вниз по темной, провонявшей табаком лестнице. Впереди был ледяной ветер, заводская проходная и неизвестность.
Продолжение следует...