В нашем дворе всегда было шумно. Пацаны гоняли мяч, бабки на лавочках перемывали кости, а я сидел на сломанном турнике и курил, глядя на окна своей квартиры на пятом этаже. Там горел свет. Она была дома.
Знаешь, есть такое дурацкое выражение: «земля ушла из-под ног». Враньё. Когда я узнал, земля никуда не ушла. Она просто стала мягкой, как вата. Идешь по ней, а шага нет. Проваливаешься.
Мне позвонили в два часа ночи. Номер незнакомый. Я тогда ещё удивился — кому приспичило среди ночи. В трубке молчали, потом какое-то сопение, и — гудки. Я психанул, выключил звук, повернулся на другой бок. Она спала рядом, такая тёплая, пахла духами. Уткнулась носом мне в плечо.
Утром, когда она ушла на маникюр, я глянул телефон. Эсэмэска с того же номера. Короткая, как выстрел: «Спроси у Димы, как прошла ночь после корпоратива с твоей пассией».
Я ещё кофе допил. Спокойно так. Потом позвонил Диме.
Дима — это мой кореш с первого класса. Мы вместе воровали яблоки в соседском саду, вместе получали по морде от старшаков, вместе поступали в универ.
Дима взял трубку не сразу. Голос у него был хриплый, видимо только встал.
— Привет, — говорю. — А ты на корпоратив моей девушки не заежал?
Молчание. Потом:
— Да нет. А чё?
— Да так, — говорю. — Интересуюсь.
Я тогда реально ещё не догонял. Думал, может, подстава какая. Враги там, завистники. Не бывает же такого, чтобы лучший друг и жена. В кино бывает. А в жизни не бывает.
Вечером я пришёл домой, сел на кухне, зажёг сигарету. Она хлопотала у плиты, что-то жарила. Спина напряжена, лопатки торчат. Красивая спина. Я на эту спину смотрел и думал: «Скажи. Просто скажи. Если скажешь правду — всё будет нормально».
— Лен, — говорю. — А ты Диму на корпоративе видела?
Она замерла. Прямо так, с лопаткой в руке. Секунда, две. Потом поворачивается, лицо спокойное, даже улыбается:
— Видела. А что?
— А то, — говорю, — что мне эсэмэску прислали ночью. Странную.
Она ставит лопатку. Вытирает руки о фартук. Садится напротив. Смотрит в глаза. И молчит. А я смотрю на её губы и думаю: «Только не ври. Только не ври».
— Я не хотела, — говорит.
И всё. Дальше слова не нужны. Я сижу, курю, и чувствую, как внутри что-то отваливается. Как будто орган какой-то удалили без наркоза, и теперь там дыра.
— Он заехал за мной, мы перебрали, — говорит она. — Дима начал приставать, а я... я не помню толком. А потом испугалась. Думала, ты убьёшь меня.
— Диму, — говорю, — надо было убить.
— Не надо никого убивать. Это я виновата. Я дура.
Она заплакала. Сидит, слёзы по щекам текут, носом шмыгает. Красиво плачет, как в кино. Я смотрел и думал: «А ведь я её люблю. Сильно. Так сильно, что готов простить».
И простил.
Диме я позвонил на следующий день. Сказал: «Ты понял?» Он сказал: «Понял». И всё. Мы больше никогда не общались. Просто вычеркнул. Как будто и не было двадцати лет дружбы.
Саня и Колян, наши общие пацаны, сначала не лезли. Думали, само рассосется. Не рассосалось.
Второй раз случился через четыре месяца. Я уже и думать забыл. Работал много, вкалывал как проклятый, чтобы она ни в чём не нуждалась. Шубу ей купил, норковую, как хотела. Телефон новый. Ездили отдыхать в Турцию, в хороший отель. Я думал, мы счастливы.
Лёха появился в нашей компании где-то за полгода до того, как я начал встречаться с Леной. Нормальный парень, весёлый, с юмором. Работал в автосервисе, мог машину посмотреть, подшаманить. Мы с ним подружились, он часто заходил в гости, пиво пили, в приставку рубились.
В тот день я ушёл с работы пораньше. Думал, сюрприз сделаю — заеду за цветами, приду, ужин приготовим, кино посмотрим. Купил тюльпанов, её любимых, жёлтых. Ещё вина прихватил.
Захожу в подъезд. Лифт сломался, иду пешком. На пятом этаже останавливаюсь перед дверью, достаю ключи. И тут слышу. Из-за двери — стоны. Её стоны. И мужской голос, я сразу узнал чей он.
Я замер. Стою, как статуя, ключи в руке. Стоны стихают, потом снова. Я не могу пошевелиться. В голове стучит только одно: «Не открывай. Не смей открывать».
Я развернулся, спустился вниз, дошёл до мусорки и сунул тюльпаны в бак, вместе с пакетом и вином. Пошёл бродить по городу. Ноги сами несли. Зашёл в какой-то парк, сел на лавочку, просидел до ночи. Телефон звонил раз двадцать. Я сбрасывал.
Вернулся домой в час ночи. Она сидела на кухне, бледная, с красными глазами. Вскочила, кинулась ко мне:
— Где ты был?! Я с ума чуть не сошла! Я всё объездила, искала тебя!
Я смотрю на неё и спокойно так говорю:
— Лёха где?
Она замерла. Руки опустила. Села обратно на табуретку.
— Ты откуда знаешь?
— Слышал.
— Мы... мы просто разговаривали.
Я засмеялся. Прямо в голос. Сижу и ржу, как ненормальный.
— Лен, — говорю. — Ты мне в прошлый раз про корпоратив рассказывала. Про то, что не помнишь. А сегодня что? Тоже не помнишь, как с Лёхой в трахалась?
Она молчит. Потом тихо:
— Он сам пришёл. Сказал, ты просил ключи от гаража передать. Я открыла. А потом... ну, закрутилось. Я не хотела, честно.
— Ты не хотела, — повторил я. — С Димой не хотела. С Лёхой не хотела. Кто хотел-то? Я, что ли, хотел, чтобы меня рогами наряжали?
Она заплакала. Опять. Театр одной актрисы.
— Прости меня, дуру. Я не знаю, что на меня находит. Может, мне к психологу сходить?
Я стоял, смотрел на неё и чувствовал, что внутри опять включается этот режим — «спасателя». Ну, люблю же. Ну, дура. Ну, бывает. Может, и правда, лечиться надо.
— Ложись спать, — сказал я. — Завтра поговорим.
Лёхе я набил морду через два дня. Приехал к нему в сервис, подошёл спокойно, спросил: «Ну что, брат, как оно?» Он начал мямлить, мол, прости, само вышло. Я и не сдержался. Раз, и всё. Он упал, разбил губу, смотрит снизу вверх, глаза испуганные. Я плюнул и ушёл.
Потом пришли Саня с Коляном. Вызвали меня на лавочку, как нашкодившего пацана. Сидим, вечер, фонарь горит, комары вьются. Саня закурил, молчит. Колян ногтем ковыряет скамейку.
— Слушай, — начал Саня. — Мы это... как друзья хотим поговорить.
— Давай, — говорю.
— Ты с Лёхой закончил общение?
— Закончил.
— А с ней?
Я молчу. Смотрю в сторону.
— Ты чё, дурак? — Колян поднял глаза. — Она с двумя твоими друзьями... ну, ты понял. И ты с ней спишь в одной кровати?
— Это моя женщина, — говорю. — Я её люблю.
— А мы? — Саня выпустил дым. — Мы тебе кто? Мы с тобой с детства. Я, Колян, Дима раньше был. Ты Диму вычеркнул. Лёху вычеркнул. Теперь мы остались. Или ты нас тоже вычеркнешь, если она скажет?
— Она не скажет.
— А если скажет?
Я встал.
— Слушайте, пацаны. Я вас понимаю. Но нормальные друзья не ставят ультиматумы. Если вы друзья — вы примете мой выбор.
Саня посмотрел на Коляна. Колян покачал головой.
— Значит, так, — Саня встал. — Ты либо с нами, либо с ней. Третьего не дано. Подумай.
Они ушли. А я остался сидеть на лавочке. Сидел, пока фонарь не погас, даже лампочка не выдержала, перегорела. И думал: «Они не понимают. Она для меня всё. Без неё я не могу. А без них — смогу. Друзья новые появятся. А такая любовь — раз в жизни».
Я выбрал.
Колян потом звонил раз, сказал: «Ты дурак, но мы не злимся. Если что — приходи». Я трубку бросил. Гордость, мать её.
А дальше было пусто. Я и она. Работа — дом — работа. Иногда она уходила к подружкам, я не спрашивал ничего. Боялся спрашивать. Думал, если буду хорошим, если буду давать всё, что надо, — она поймёт, оценит. Я ночами вкалывал, брал подработки, тащил всё в дом. А она смотрела на меня и как будто сквозь.
Третий раз я узнал, когда она сама позвонила.
Обычный день. Я на работе, в цеху, грохот стоит, еле слышу звонок. Выхожу в коридор, нажимаю:
— Да, Лен.
— Привет, — голос странный. Не плачет, не злится. Спокойный такой. Равнодушный.
— Чего?
— Я тебе рассказать должна.
У меня внутри всё оборвалось. Я уже знал. Знал, что сейчас услышу.
— Рассказывай.
— Я опять... ну, в общем, я с одним познакомилась. Не твой друг, не бойся. Просто мужчина с клуба. И всё.
Я стою, прислонился к стене. В цеху станки грохочут, а в ушах тишина. Звенящая.
— Зачем? — спрашиваю.
Молчание.
— Зачем ты мне рассказываешь? — говорю громче. — Хочешь, чтобы я опять простил? Прощу. Ты же знаешь, я всё прощу.
И тут она засмеялась. Коротко, сухо.
— Слушай, — говорит. — А ты правда такой или прикидываешься?
— Какой?
— Тряпка. Мне не нужна такая тряпка, как ты. Ты как коврик у двери — все об тебя ноги вытирают, а ты лежишь и радуешься. Меня от тебя тошнит. Понимаешь? Тошнит! Я специально тебе рассказываю, чтобы ты взбесился, чтобы ушёл, чтобы хоть что-то сделал! А ты... «прощу». Господи, какой же ты жалкий.
Я молчу. В груди жжёт. Не от обиды — от стыда. Она ведь правду говорит. Я жалкий. Я тряпка. Сижу, слушаю, как меня унижают, и молчу.
— Лен, — говорю. — Что мне сделать? Что спасти нас?
— Да нечего спасать! — крикнула она. — Нет нас! Ты убил нас своим слюнтяйством! Мужик ты или кто? В тебе крови вообще нет мужской? Тебя предают, а ты улыбаешься!
Я закрыл глаза. Вспомнил Диму, как мы в детстве с горки на санках катались. Вспомнил Лёху, как он мотор в моей машине перебирал. Вспомнил Саню и Коляна на лавочке. Вспомнил, как они ушли.
— Тряпка, — повторил я. — Значит, тряпка.
— Тряпка. Мягкая, тёплая, удобная. Но жить с тряпкой нельзя. Прости.
— Да, — сказал я.
И нажал отбой.
Она перезванивала. Раз десять. Я сбрасывал. Потом написала: «Я дура, прости, давай поговорим». Я удалил сообщение, другие даже не читал.
Квартиру мы снимали, я вернулся только утром следующего дня. Собрал вещи. Она сидела на кухне, смотрела на меня. Не плакала. Просто смотрела.
— Уходишь? — спросила.
— Ухожу.
— Прости меня.
— Уже неважно.
Я взял сумку и вышел. В подъезде встретил соседку с пятого этажа, бабу Машу. Она посмотрела на меня, покачала головой:
— Ох, сынок, тяжело тебе.
— Ничего, баб Маш, — говорю. — Жить буду.
Сейчас живу один. Снимаю новую квартиру, работаю там же, в цеху. Саню встретил недавно. Остановились, помолчали. Он спросил: «Как ты?» Я сказал: «Нормально». Он кивнул и пошёл дальше. Не позвал с собой. И правильно. Я сам виноват.
Дима с Лёхой тоже иногда попадаются. В одном районе живём, не разбежишься. Киваем друг другу. Чужие. Совсем чужие. Как будто и не было ничего.
А она... Она звонит иногда. Раз в полгода. Пьяная, под утро. Говорит, что скучает, что что никто её так не любил, как я. Я слушаю минуту, потом говорю: «Спокойной ночи» и кладу трубку.
Не потому что злюсь. Злости нет. И обиды нет. Пустота.
Знаешь, о чём я жалею больше всего? Не о том, что она изменяла. И не о том, что друзей потерял. А о том, что позволил ей сделать из себя тряпку. Что сам себя не уважал так долго, что другим разрешил себя не уважать.
Но ничего. Живой. Дышу. Работаю. Потихоньку оттаиваю. Может, когда-нибудь и с друзьями контакт налажу. Время покажет.
Главное, что тряпкой я быть перестал. Выжал себя и выкинул. Сухим буду.
P.S.
И да — для тех, кто думает, что таких историй не бывает. Это не выдумка. Я наткнулся на интервью с этим парнем, где он сам всё рассказывает, а я уже написал из этого рассказ. Короткий фрагмент видео выложил у себя в ТЕЛЕГРАМ.