Глава 19 2 день в сурдокамере
Голос в динамике прозвучал ровно, без эмоций:
— Внимание испытуемым. Вторые сутки испытания начались. Вам предстоит выполнить комплекс заданий на внимание, память и физическую выносливость. Режим непрерывной деятельности сохраняется. Напоминаем: сон недопустим.
Шарик вздрогнул от этого голоса, вырвавшего его из состояния полудремы. Он стоял, прислонившись к мягкой стене, и сам не заметил, как начал проваливаться в забытье. Веки были тяжелыми, как чугунные крышки, голова гудела, а перед глазами иногда мелькали странные узоры — первые признаки галлюцинаций от недосыпа.
— Испытуемый Свекольников, — обратился к нему голос персонально. — Ваши физиологические показатели указывают на критическое приближение ко сну. Выполните комплекс физических упражнений: тридцать приседаний, двадцать отжиманий, ходьба по периметру комнаты в течение десяти минут.
Шарик послушно начал приседать. Ноги дрожали, подкашивались, но он считал вслух, чтобы не сбиться:
— Раз... два... три... четыре... пять...
Где-то через пятнадцать приседаний его повело в сторону, и он чуть не упал. Пришлось ухватиться за стену. Потом были отжимания — лапы разъезжались на мягком покрытии пола, каждое движение давалось с невероятным трудом. Но он сделал все двадцать, даже когда мышцы забились судорогой.
Потом — ходьба. Восемь шагов в одну сторону, восемь в другую. Снова и снова. Считать шаги, чтобы не сойти с ума. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Поворот. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь.
Он ходил так, пока голос не остановил его:
— Достаточно. Приступаем к тесту на память. Вам будет зачитан ряд из двадцати слов. Запомните их и повторите в любом порядке через десять минут.
Слова полились из динамика: стол, небо, собака, молоко, трава, звезда, ракета, вода, лес, книга, карандаш, луна, окно, дверь, пол, потолок, свет, тень, голос, тишина.
Шарик попытался запомнить, но слова путались в голове, переплетались, терялись. Он начал повторять их шепотом, как молитву:
— Стол, небо, собака... это я... молоко... Матроскин любит молоко... трава, звезда... Белка и Стрелка... ракета, вода...
Десять минут тянулись бесконечно. Когда голос попросил повторить, Шарик назвал только четырнадцать слов, да и то перепутал порядок.
— Результат ниже среднего, — констатировал голос. — Рекомендуем мобилизовать ресурсы внимания. Следующее задание — лабиринт на бумаге. Время прохождения — пятнадцать минут.
Шарик сел за стол, взял карандаш и уставился на запутанные линии. Они плыли перед глазами, соединялись, разъединялись. Он провел линию, уперся в тупик, начал заново. Еще тупик. Еще. Пальцы дрожали, карандаш выскальзывал. Он сжал его сильнее, почти ломая.
— Давай же, — шептал он сам себе. — Ты сможешь. Ты должен. Ради Дяди Федора. Ради Матроскина. Ради того, чтобы вернуться домой.
Он прошел лабиринт за восемнадцать минут. Опоздал на три минуты, но прошел.
***
В камере капитана Иванова дела обстояли не лучше. Он сидел на полу, раскачиваясь вперед-назад, и что-то тихо напевал. Глаза его были открыты, но взгляд отсутствующий — он смотрел сквозь стены, куда-то далеко-далеко, где не было этой серой комнаты и красного глаза камеры.
— Испытуемый Иванов, — строго сказал голос. — Ваше состояние приближается к измененному сознанию. Прекратите раскачивания. Приступаем к физическим упражнениям.
Иванов не сразу отреагировал. Он продолжал раскачиваться, напевая какую-то тягучую мелодию.
— Иванов! — голос повысил тон. — Выполняйте команду!
Он вздрогнул, поднял голову, посмотрел на камеру. Взгляд его был мутным, но постепенно фокусировался.
— А? Что? — пробормотал он. — А, да, упражнения. Сейчас.
Он встал, пошатнулся, уперся рукой в стену. Потом начал делать приседания, но двигался как сломанный механизм — дергано, неравномерно.
— Десять приседаний, — считал он вслух. — Один... два... три... четыре... Черт, сбился. Пять... шесть... семь... восемь... девять... десять.
— Недостаточно. Сделайте еще десять.
— Еще десять? — Иванов усмехнулся горько. — А вы там, наверное, чай пьете с печеньками, да? Сидите, смотрите, как мы тут мучаемся.
— Испытуемый, не отвлекайтесь на посторонние мысли. Выполняйте.
Иванов сделал еще десять приседаний, потом еще пять отжиманий, потом походил по комнате, как велели. Голос объявил тест на внимание — нужно было находить отличия в двух почти одинаковых картинках на листе бумаги.
Иванов смотрел на картинки и не видел отличий. Они сливались в одно серое пятно. Он тер глаза, тер лицо, но ничего не помогало.
— Я не могу, — сказал он наконец в камеру. — Я реально не могу. Глаза не видят. Они просто закрываются сами.
— Выпейте воды. Умойтесь. Смените фокус.
В углу был небольшой умывальник. Иванов подошел, открыл кран, плеснул ледяной водой в лицо. Стало немного легче. Он вернулся к столу и начал заново, водя пальцем по линиям, как учил когда-то школьный учитель. Одно отличие, второе, третье. Медленно, мучительно, но он находил их.
Нашел все двенадцать за сорок минут вместо положенных двадцати пяти. Но нашел.
— Результат удовлетворительный, — сказал голос. — Приступаем к творческому заданию. Сочините стихотворение на тему «одиночество». Рифма обязательна.
Иванов долго сидел, глядя в потолок. Потом начал медленно, запинаясь, произносить:
— Сижу один в четырех стенах,
Ни сна, ни отдыха, только страх.
Камера смотрит красным глазом,
А я тут... я тут с каждым часом...
Он замолчал, подбирая слова.
— С каждым часом слабею, — продолжил он. — Но сдаться не смею. Потому что дома ждут, потому что не забудут. Потому что... потому что...
Он замолчал совсем, уставившись в стол.
— Продолжайте, — потребовал голос.
— Не могу, — тихо ответил Иванов. — Слова кончились. И силы тоже.
— Отдых пять минут. Затем тест на память.
***
Капитан Соколов держался лучше всех. Он не раскачивался, не разговаривал с камерой, не жаловался. Он просто делал, что велят. Методично, четко, почти механически. Но даже его железный организм начинал давать сбои.
Во вторые сутки у него начались галлюцинации. Сначала просто тени в углах, которые двигались, когда он смотрел в сторону. Потом — голоса. Тихие, едва различимые, но явно не из динамика.
— Соколов, — шептал кто-то. — Соколов, ты здесь не один. Мы рядом. Мы всегда рядом.
Он знал, что это игра уставшего мозга, но все равно оглядывался, ища источник звука. Потом брал себя в руки, сжимал кулаки до хруста и возвращался к заданиям.
В тесте на память он показал лучший результат — восемнадцать слов из двадцати. Лабиринт прошел за десять минут, ровно, без единой ошибки. Физические упражнения выполнял с идеальной техникой, хоть сейчас на соревнования.
Но психологи за стеклом видели то, что скрывали ровные показатели датчиков. Они видели, как Соколов смотрит в пустоту, как его губы иногда шевелятся без звука, как пальцы выстукивают по столу сложные ритмы — способ удержать контроль над ускользающим сознанием.
— Испытуемый Соколов, — сказал голос. — Ваши показатели стабильны. Продолжайте в том же духе.
Он ничего не ответил. Только кивнул, глядя прямо в камеру. Красный глаз смотрел на него, не мигая.
***
Вторые сутки тянулись бесконечно. Каждый час был похож на предыдущий — задания сменяли друг друга, перемежаясь физическими нагрузками и короткими перерывами на воду. Трехразовое питание оставалось единственным маркером времени, но и оно начинало терять смысл — еда перестала ощущаться как еда, став просто очередной необходимостью, которую нужно выполнить.
Шарик к середине вторых суток начал разговаривать с воображаемым Матроскиным. Он сидел в углу комнаты и вел долгие беседы с котом, которого здесь не было.
— А помнишь, Матроскин, как мы с тобой спорили, кому корову доить? — бормотал он. — Ты говорил, что я лапами не умею, а я говорил, что научусь. И ведь научился, правда? Правда, Матроскин?
Психологи записывали: "Испытуемый Свекольников демонстрирует признаки сенсорной депривации. Галлюцинации слуховые и зрительные предположительно начнутся в ближайшие часы. Рекомендуем усилить нагрузку".
Голос объявил новые упражнения.
Иванов к вечеру вторых суток впал в состояние, которое специалисты называют "боевое возбуждение". Он вдруг стал необычайно активным, выполняя задания с лихорадочной скоростью, громко комментируя каждое действие, смеясь над собственными шутками.
— А это вам, товарищи психологи, задачка! — кричал он в камеру, размахивая листом с тестом. — Я тут такое придумал, что вы сами не решите! Ха-ха-ха!
— Испытуемый Иванов, — спокойно говорил голос. — Снизьте эмоциональный фон. Продолжайте выполнение задания.
— Какой там снизьте! — возмущался он. — Я в ударе! Я сейчас горы сверну! Дайте мне настоящую задачу, а не эти детские игрушки!
Соколов слышал лихорадочные крики соседа сквозь стены. Они доносились приглушенно, но были узнаваемы. Он понимал, что Иванов проходит через фазу эйфории, за которой последует неизбежный спад. Сам он старался держаться ровно, не позволяя эмоциям выплескиваться наружу. Но внутри было пусто и холодно.
Ночью вторых суток (условной ночью, потому что свет не гасили ни на минуту) случилось то, чего опасались психологи. У Шарика начались зрительные галлюцинации.
Он вдруг увидел в углу комнаты Дядю Федора. Мальчик стоял и улыбался ему, протягивая руки.
— Дядя Федор! — закричал Шарик, бросаясь к нему. — Ты здесь! Ты пришел! Я знал, я знал, что ты меня найдешь!
Он ударился о мягкую стену, упал, вскочил и снова бросился, теперь уже в другой угол, где ему почудилась фигура Матроскина.
— Матроскин! И ты здесь! Ребята, заберите меня отсюда! Я больше не могу!
Голос в динамике зазвучал громче, перекрывая его крики:
— Испытуемый Свекольников! Это галлюцинация! В комнате никого нет, кроме вас! Вернитесь к реальности! Выполните дыхательные упражнения!
Шарик не слышал. Он метался по комнате, пытаясь обнять воздух, разговаривая с пустотой, плача и смеясь одновременно. Картина была страшной и жалкой.
Психологи за стеклом засуетились. Кто-то хотел вмешаться, остановить испытание, но старший группы покачал головой:
— Рано. Пусть пройдет через пик. Это критический момент, но он должен справиться сам. Иначе в космосе ему делать нечего.
Через двадцать минут галлюцинации начали отступать. Шарик забился в угол, обхватил голову лапами и тихо скулил. Голос мягко, почти по-человечески, сказал:
— Вы справились, Свекольников. Это было тяжело, но вы прошли через это. Следующее задание — просто посидите и послушайте тишину. Десять минут отдыха.
Он сидел, дрожа всем телом, и слушал. Тишина давила, но она была лучше, чем пугающие видения.
***
В камере Иванова эйфория сменилась резким спадом. Он сидел на полу, опустив голову, и молчал. Глаза его были открыты, но взгляд — пустой, вымороженный. Он не реагировал на голос, не отвечал на вопросы, не двигался.
— Испытуемый Иванов, — голос звучал встревоженно. — Ответьте. Ваше состояние?
Молчание.
— Иванов! Выполните физическое упражнение!
Он не шевелился.
Психологи заволновались всерьез. Это был уже не просто спад — это была кататония, опасное состояние, когда психика закрывается, прячется в себя, переставая реагировать на внешние раздражители.
— Давление падает, — сказал кто-то из медиков. — Пульс — пятьдесят. Если так пойдет дальше, придется останавливать.
Но вдруг Иванов шевельнулся. Медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел прямо в камеру. Его губы шевельнулись, и он произнес едва слышно:
— Дают... бери...
Потом снова замолчал, но глаза его уже не были пустыми. В них появилась искра жизни, слабая, почти угасающая, но все же — искра.
— Бьют... беги... — закончил он фразу через минуту. И горько, очень горько усмехнулся.
— Испытуемый Иванов, — голос психолога стал мягче. — Как вы себя чувствуете?
— Как выжатый лимон, — ответил он хрипло. — Но живой. Пока живой.
***
Соколов продолжал работать. Он не видел галлюцинаций, не впадал в эйфорию и кататонию. Он просто делал свое дело, как робот, запрограммированный на выживание. Но внутри него что-то менялось. Он вдруг понял, что стены вокруг него — не просто стены. Они живые. Они дышат. Они следят за ним.
Он отогнал эту мысль, но она возвращалась снова и снова. Стены смотрят. Стены помнят. Стены ждут, когда он ошибется.
— Испытуемый Соколов, следующий тест, — объявил голос. — Вам будут показаны серии картинок. Определите, какая из них лишняя.
Соколов смотрел на картинки, но видел не их. Он видел лица. Лица людей, которые наблюдают за ним из-за стекла. Он знал, что они там, за этими стенами, в тепле и комфорте, пьют кофе и делают пометки в своих журналах. А он здесь — подопытный кролик.
— Картинка номер три, — ответил он механически, хотя не смотрел на них. Просто угадал.
— Правильно, — подтвердил голос. — Следующая серия.
И так час за часом. Тесты, упражнения, вода, еда. Бесконечный конвейер, который должен был смолоть их, пережевать и выплюнуть либо победителями, либо отработанным материалом.
К концу вторых суток все трое были на пределе. Шарик лежал на полу, свернувшись клубком, и тихонько поскуливал во сне — он не спал, но сознание его дрейфовало где-то на грани реальности. Иванов сидел, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку, изредка бормоча что-то про Белку и Стрелку. Соколов стоял на коленях посреди комнаты, закрыв глаза, и молился. Никто не знал, кому — может быть, просто тишине.
Голос объявил:
— Вторые сутки испытания завершены. Остались одни сутки. Продолжаем работу.
Трое в трех камерах услышали это. И каждый подумал одно и то же: "Одни сутки. Всего одни сутки. Это же почти nothing. Это же просто двадцать четыре часа. Я смогу. Я обязан смочь".
Но где-то глубоко внутри каждый знал, что эти последние сутки будут самыми длинными в их жизни.