На столе стыли блины. Стопка была высокой, ровной, щедро смазанной сливочным маслом.
Галина смотрела на эту стопку и чувствовала только тупую, гудящую пустоту. В тесной кухне собрались самые близкие. Пахло воском, жареной рыбой и старым паркетом. Родственники, приехавшие с кладбища, тихо переговаривались.
Тамара, старшая сестра мужа, сидела прямо напротив Галины. Она поправила воротник своей черной шелковой блузки. Пододвинула к себе тарелку.
— А венки, конечно, бедноватые вы заказали, — громко произнесла Тамара. Разговоры за столом разом стихли. — Мамочка, царствие небесное, заслуживала лучшего. Я там видела, от соседей корзина и то пышнее была.
Галина медленно моргнула. Глаза резало от недосыпа.
— Нормальные венки, — подал голос Павел. Он сидел рядом с женой, сгорбившись. Воротник рубашки врезался в его красную шею. — Живые цветы. Как мама просила.
— Паша, живые цветы разные бывают, — Тамара подцепила блин вилкой. — Три гвоздички — это не солидно. Мы же семью представляем. Родню. Что люди скажут? Я когда к гробу подошла, мне аж неудобно стало перед тетей Зиной.
Тетя Зина, сидевшая с краю, часто закивала.
— Да, Томочка, скромненько вышло. Ну да ладно, что уж теперь. Земля пухом.
Галина взяла салфетку. Сложила ее пополам. Потом еще раз.
— Венки обошлись в кругленькую сумму, — ровно сказала Галина. — Плюс гроб. Плюс место. Плюс копка могилы. И вот этот стол, за которым ты сейчас сидишь, Тома.
— Ой, Галя, только не надо мне тут смету зачитывать! — Тамара отмахнулась рукой. — Можно подумать, вы последние копейки отдали. У мамочки пенсия была хорошая. И накопления лежали на книжке. Наверняка еще и осталось прилично.
Павел судорожно сглотнул. Он начал ковырять ногтем край клеенки.
Он прекрасно знал, что никаких накоплений на книжке давно не было. Всё съели лекарства, массажисты и пеленки для взрослых. Он знал, что позавчера Галина обнулила их общий счет. Тот самый, где лежали деньги на ремонт их собственной кухни. Потому что Тамара по телефону сказала, что у нее сейчас все деньги в бизнесе мужа.
Но Павел молчал.
— Раз осталось, — голос Галины стал суше, — забирай.
— А я свое и так заберу, — спокойно ответила золовка. Она макнула блин в пиалу с медом. — Кстати, Галя.
Я там в серванте посмотрела, шкатулки мамочкиной нет. С рубинами которая. Серьги и кольцо.
Галина подняла глаза.
— Она в спальне лежала. В тумбочке.
— А, ну я уже забрала, — буднично сообщила Тамара, отправляя кусок блина в рот. — На память. Мамочка всегда хотела, чтобы рубины мне достались. У тебя-то вкус другой, ты золото не носишь.
Тетя Зина охнула. Павел втянул голову в плечи.
— Ты забрала серьги до поминок? — спросила Галина. Слова падали тяжело, как камни.
— Галя, да какая разница когда? — Тамара перестала жевать. Ее тон стал резким. — Вещи должны служить живым. Собственно, я чего разговор завела. Понятно, что день сегодня скорбный. Но жизнь продолжается. Квартплата капает. Нам с тобой, Паша, надо решать вопрос с метрами.
На кухне стало очень тихо. Гудел только старый холодильник.
— Какими метрами? — пробормотал Павел.
— Мамочкиными, какими же еще. — Тамара промокнула губы салфеткой. — Полгода быстро пролетят. К нотариусу можно на следующей неделе идти. Я узнавала.
— Тома... — тетя Зина испуганно приложила ладонь к щеке. — Блины еще остыть не успели. Какая нотариус? Грех-то какой. Девять дней подождите.
— Тетя Зина, не лезьте, — отрезала Тамара. — У меня у дочки свадьба на носу. Кредиты висят. Трешку мамочкину надо выставлять на продажу. Цены сейчас просто отличные. Я уже с риелтором созвонилась. Он сказал, если ремонт не делать, уйдет за месяц.
Галина почувствовала, как пальцы сами собой сжимают бумажную салфетку.
— Ты звонила риелтору? — спросила Галина. — Когда?
— Вчера. А чего тянуть? Кто за эту халупу платить будет коммуналку? Вы? Так у Пашки вечно денег нет.
— Девочки, ну давайте не сейчас... — заныл Павел. Он так и не поднял глаз от клеенки. — Ну не по-человечески это. Мама только...
— По-человечески, Паша, это когда все поровну! — возмутилась Тамара. Она отодвинула тарелку. — По закону. Моя половина, твоя половина. Я прямая наследница. Справедливо?
Павел съежился еще сильнее.
— Ну... по закону да. Справедливо.
Тамара победно посмотрела на Галину.
— Вот. Муж у тебя разумный человек. А то я вас знаю. Засели тут, привыкли. Вещи свои поразвесили.
Галина оперлась руками о стол.
Пять лет. Пять лет назад Клавдия Петровна упала в коридоре. Инсульт. Правая сторона парализована полностью. Тамара приехала в больницу один раз. Постояла в дверях палаты, закрыла нос надушенным платком и заявила: «У меня аллергия на больничные запахи. Нанимайте сиделку».
Сиделку они не наняли. У Павла зарплата была смешная. Галина уволилась. Нашла удаленную работу, чтобы сутками сидеть дома. Четыре года она ворочала грузное тело свекрови. Меняла подгузники. Мыла. Кормила с ложечки протертыми супами. Не спала ночами, прислушиваясь к хриплому дыханию в соседней комнате.
А Тамара звонила раз в месяц. Привозила дешевый зефир по акции и всегда жаловалась на мигрень.
— Справедливо, говоришь? — Галина не повышала голос. Он звучал ровно, и от этого было еще страшнее. — А за памперсы последние четыре года ты тоже по справедливости половину вернешь?
Тамара закатила глаза.
— Началось. Галя, ты мне тут счета не выставляй. Я вас не просила из себя святых строить. Сама вызвалась — сама и тянула.
— Вызвалась? — Галина подалась вперед. — Да ты трубку не брала неделями! Когда у нее второй приступ случился, я тебе до полуночи дозвониться не могла!
— У меня муж болел! — рявкнула Тамара. — И вообще, вы в маминой квартире жили. За коммуналку не платили. Считай, за постой отрабатывали!
— Мы здесь жили, потому что ее одну нельзя было оставить ни на минуту! — Галина почувствовала, как дрожат губы.
— Я сюда свою мебель привезла. Стиралку мы в кредит взяли, чтобы ее простыни стирать! Потому что руками я уже не могла. И коммуналку платили мы с Пашей. С ее пенсии только на лекарства хватало.
— Да что ты прибедняешься! — Тамара хлопнула ладонью по столу. — Знаю я вас. Пенсию мамочкину себе забирали. Теперь из квартиры выезжать не хотите. Не выйдет! Половина моя! И дачу продаем. Я там уже с соседями договорилась.
Галина повернула голову к мужу.
Павел сидел неподвижно. Он смотрел в пустую чашку. Он не вмешивался. Он боялся сестру больше, чем уважал жену. Он ждал, когда женщины сами всё решат.
И вдруг Галина всё поняла.
Ей стало невыносимо тоскливо. Она представила, что будет дальше. Она начнет кричать про деньги, снятые на похороны. Тамара заявит, что цены завышены. Что венки можно было взять дешевле. Что сиделка обошлась бы в копейки. Павел будет мямлить. Они будут делить эти проклятые метры, торговаться за старый ковер и шкатулку с рубинами.
Галина посмотрела на свои руки. Кожа шелушилась от постоянного мытья с антибактериальным мылом.
Она встала. Табуретка скрипнула по паркету.
— Галь, ты куда? — Павел наконец оторвался от чашки. — Чай же еще... Тетя Зина конфеты привезла.
— Пейте без меня, — сказала Галина.
Она сняла с вешалки свое серое пальто. Просунула руки в рукава.
— Эй, ты куда собралась? — Тамара перестала дышать от возмущения. — Мы не договорили! Риелтор придет завтра в шесть. Чтобы вы дома были. И хлам свой разберите.
Галина подошла к столу. Она достала из кармана связку ключей на потертом шнурке.
Тамара замолчала. Тетя Зина перекрестилась под столом.
Галина аккуратно положила ключи ровно посередине стола. Между тарелкой Павла и недоеденными блинами Тамары.
— Разбирайте сами, — сказала Галина.
Голос ее был абсолютно спокоен. Выжжен. — Риелторов. Хлам. Квартиру. Можете прямо сейчас рулетку взять. Метры мерить.
— Галюсь... ты чего? — Павел подскочил с места. — А мы как же? Ты куда на ночь глядя?
— Я к сестре. За вещами завтра грузчиков пришлю. Заберу стиралку и свою одежду. Больше мне отсюда ничего не нужно.
Она подхватила сумку.
— Истеричка! — взвизгнула Тамара ей вслед. — Специально сцену устроила, чтобы нас виноватыми сделать! Ни копейки из моей доли не получишь, поняла?! Сама ушла!
Галина не ответила. Она обула сапоги. Щелкнула замком входной двери.
На лестничной клетке пахло сыростью. Галина спускалась вниз и слушала, как стучат ее собственные каблуки. Четыре года она ходила здесь бесшумно, боясь разбудить свекровь.
Четыре года тащила на себе чужую старость и чужую ответственность. А теперь ее не было.
Через год Павел позвонил ей на новую квартиру. Рассказал, что Тамара продала трешку, забрала свою долю, а на его часть денег закрыла кредиты дочери, пообещав «отдать потом с зарплаты». Павел теперь снимал комнату на окраине и жаловался на сквозняки.
Галина выслушала его молча. Пожелала здоровья. И положила трубку.
Она подошла к плите, включила чайник и впервые за много лет посмотрела в окно без мысли о том, что пора идти менять подгузники.