Глава 18 Испытание сурдокамерой 1 день
Следующий день начался не с привычного воя сирены, а с тишины. Неестественной, звенящей, которая сама по себе разбудила Шарика задолго до шести утра. Он лежал на своей койке и смотрел в потолок, понимая, что сегодня начнется что-то особенное. Слухи об этом испытании ходили по центру уже несколько дней, обрастая леденящими душу подробностями.
Дверь распахнулась, но на пороге стоял не инструктор Майор, а пожилая женщина в белом халате с планшетом в руках. Рядом с ней — два санитара и хмурый психолог в очках. Майор стоял позади них в коридоре, скрестив руки на груди, и молча наблюдал.
— Капитан Иванов, капитан Соколов, Свекольников Шарик, — ровным голосом произнесла женщина. — С этого момента вы проходите испытание сурдокамерой. Трое суток в изолированном помещении. Никаких контактов с внешним миром. Никакого сна на протяжении шестидесяти четырех часов. Только вы, задания и ваше собственное сознание. Вопросы?
Вопросов не было. Была только липкая, холодная волна страха, поднявшаяся откуда-то изнутри.
Шарика, Иванова и Соколова раздели и повели по длинному, стерильно белому коридору. Каждый — к своей камере. Проходя мимо инструктора Майора, Иванов на секунду задержал взгляд на его непроницаемой морде. Немецкая овчарка ничего не сказала, лишь едва заметно кивнула куда-то вглубь коридора.
Дверь за Шариком закрылась с тихим, но абсолютно неумолимым шелестом гидравлики.
Комната оказалась небольшой, примерно три на четыре метра. Стены — мягкие, обшитые чем-то напоминающим маты, тускло-серого цвета. В углу — санитарно-гигиенический отсек, отгороженный непрозрачной шторкой. У стены — столик с лампой и стул, привинченный к полу. Напротив — видеокамера с красным глазком, горевшим немигающим светом. Потолок был низким, давящим. Дневного света не было совсем — только ровное, искусственное освещение, которое, как сказали в инструктаже, можно регулировать нажатием кнопки у входа.
Шарик сделал несколько шагов и сел прямо на пол, поджав под себя задние лапы. Он был совершенно голым. Ни телефона, ни одежды, ни даже любимого ошейника. Только он и это безмолвное помещение.
Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем из небольшого динамика под потолком раздался женский голос, ровный и профессиональный:
— Испытуемый Свекольников, подтвердите готовность к началу испытания. Сообщите о своем самочувствии.
Шарик поднял голову, посмотрел в камеру. Его голос прозвучал хрипло и неуверенно:
— Я… я готов. Самочувствие… нормальное. Только страшно немного.
— Страх — нормальная реакция, — ответил голос. — Помните: вы не один, мы наблюдаем за вами постоянно. Приступаем к первому заданию. На столе перед вами — лист бумаги и карандаш. Нарисуйте человека, собаку и космос. Время — сорок минут.
Шарик посмотрел на стол. Там действительно лежал белый лист и простой карандаш. Он медленно поднялся, подошел и взял карандаш в лапу. Бумага была шершавой, пахла типографией. Он сел за стол и замер, не зная, с чего начать.
Час сменялся часом. Задания были разными: тесты на память, где нужно было запоминать бессмысленные наборы цифр и повторять их через полчаса; задачи на мышление — лабиринты, головоломки, вопросы на логику; физические упражнения — приседания, отжимания прямо здесь, на мягком полу, под наблюдением камер.
Время текло странно. Без окон, без смены дня и ночи, без часов — только ровный свет и голос из динамика, объявляющий следующее задание. Шарик начал терять ощущение времени уже к исходу первых суток. Ему казалось, что прошла вечность, но голос сообщил, что прошло всего двенадцать часов.
Он пытался разговаривать сам с собой, чтобы не сойти с ума. Вспоминал Простоквашино, Дядю Федора, Матроскина, их споры, запах пирогов, тепло печки. Эти воспоминания были одновременно и спасательным кругом, и пыткой — они казались такими далекими, почти нереальными.
Голос объявил первый прием пищи. В небольшом окошке, открывшемся в стене, появился поднос с горячей едой — суп, гречка с котлетой, компот. Шарик ел медленно, смакуя каждый кусочек. Это было единственное, что связывало его с нормальной жизнью.
После еды — снова задания. Ему дали простенький металлический конструктор и велели собрать модель ракеты. Лапы дрожали, детали не слушались, но он собрал, потратив на это почти два часа. Потом — снова тесты, снова вопросы, снова упражнения.
К концу первых суток усталость навалилась тяжелым, ватным одеялом. Веки слипались, голова становилась чугунной. Он боролся со сном, щипал себя, ходил по комнате кругами, но сознание уплывало. Несколько раз он проваливался в дремоту стоя, прислонившись к стене, но тут же вскакивал от собственного храпа.
— Испытуемый Свекольников, — строго сказал голос. — Засыпание недопустимо. Выполните двадцать приседаний и десять отжиманий. Смените фокус внимания.
Шарик, шатаясь, выполнил. Потом еще. Потом голос велел ему петь — любую песню, какую знает. Он затянул "Пусть бегут неуклюже…" хриплым, срывающимся голосом.
Где-то там, в соседних камерах, так же мучились Иванов и Соколов. Каждый — в своем персональном аду. Иванов, который вчера шутил за столом, сейчас сидел на полу, обхватив голову руками, и пытался решить бесконечные математические задачи. Соколов, более сдержанный, методично выполнял все задания, но к концу первых суток его лицо в объективе камер стало серым, а взгляд — отсутствующим.
За их состоянием круглосуточно наблюдали психологи, врачи, инженеры. Красные огоньки камер горели неумолимо, записывая каждое движение, каждое слово, каждую секунду борьбы человека и собаки с собственным организмом, который требовал сна, отдыха, тишины.
Первые сутки закончились для Шарика Свекольникова. Впереди было еще двое.
**ГЛАВА 19. ТРОЕ СУТОК В КАМЕННОМ МЕШКЕ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)**
Дверь за капитаном Ивановым закрылась с тем же тихим, неумолимым шелестом гидравлики. Он остался один в идентичной комнате — те же мягкие серые стены, тот же санитарный отсек за шторкой, тот же стол со стулом, привинченным к полу, та же камера с красным немигающим глазком. Только теперь он был не просто полицейским, не просто кандидатом в космонавты — он был испытуемым, объектом наблюдения, песчинкой в этом стерильном, безмолвном пространстве.
Иванов прошелся по периметру комнаты, трогая стены. Мягкая обшивка пружинила под пальцами. Он попробовал надавить сильнее — бесполезно. Потом сел на пол, прислонившись спиной к стене, и уставился в камеру. Красный глаз глядел на него без всякого выражения.
— Ну и что, — тихо сказал он сам себе. — Посидим, подышим. Трое суток — не вечность.
Из динамика раздался тот же женский голос, что и у Шарика:
— Испытуемый Иванов, подтвердите готовность к началу испытания. Сообщите о своем самочувствии.
— Иванов готов, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Самочувствие нормальное. Даже аппетит есть. Покормите тут?
— Питание будет по расписанию, — сухо ответил голос. — Приступаем к первому заданию. На столе перед вами — лист бумаги и карандаш. Нарисуйте человека, собаку и космос. Время — сорок минут.
Иванов хмыкнул, поднялся и сел за стол. Взял карандаш, покрутил его в пальцах. Рисовать он не умел никогда, даже в школе за художество были сплошные тройки. Но задание есть задание. Он начал выводить корявые фигурки — человека в виде палки с кружком, собаку — просто пятно с хвостом, космос — черные кружки звезд на белом фоне.
— Испытуемый Иванов, — раздался голос через полчаса. — Ваш рисунок примитивен. Рекомендуем уделять заданиям больше внимания.
— Я милиционер, а не художник, — буркнул он в ответ, но карандаш в ладони сжал крепче.
***
Капитан Соколов, оказавшись в своей камере, повел себя иначе. Он не стал ходить по комнате и трогать стены. Вместо этого он сразу сел за стол, положил руки перед собой и закрыл глаза. Не спать — просто погрузиться в себя, настроиться на долгое ожидание.
Он знал, что самое сложное в таких испытаниях — не физические нагрузки, не духота и не голод. Самое сложное — это время. Тягучее, бесконечное, растягивающееся как резина, когда ты один в четырех стенах без возможности уснуть.
Голос в динамике прозвучал для него точно так же, как для остальных:
— Испытуемый Соколов, подтвердите готовность к началу испытания. Сообщите о своем самочувствии.
— Готов, — коротко ответил он, не открывая глаз. — Самочувствие в норме.
— Приступаем к первому заданию. На столе перед вами — лист бумаги и карандаш. Нарисуйте человека, собаку и космос. Время — сорок минут.
Соколов открыл глаза, взял карандаш и начал рисовать быстро, уверенными линиями. В отличие от Иванова, у него был некоторый навык — в школе ходил в изокружок, потом на службе приходилось составлять фотороботы. Человек у него получился почти как живой, собака — похожая на овчарку, а космос — с правильными, неслучайными звездами и даже намеком на галактику.
Он закончил за двадцать пять минут и просто сидел, глядя на свою работу, пока голос не объявил следующее задание.
***
Время в камерах текло одинаково и по-разному одновременно. Все трое выполняли одни и те же задания — тесты на память, лабиринты, логические задачи, физические упражнения. Но каждый справлялся по-своему.
К исходу первых суток Иванов начал разговаривать с камерой. Сначала это были просто комментарии к заданиям — "ну и дурацкий же лабиринт", "кто вообще такие цифры запомнит". Потом он перешел к рассказам о своей жизни — о том, как поступал в полицейскую академию, о первой погоне за преступником, о том, как однажды провалился под лед, спасая тонущего ребенка.
— Вы там слушаете? — спрашивал он у камеры. — Или просто записываете? Мне, знаете, легче, когда я говорю. А то тишина эта... она давит.
Психологи за стеклом наблюдательной комнаты переглядывались. Кто-то делал пометки в журнале. Иванов проходил испытание по своему, особенному пути — через экстраверсию, через постоянный контакт с воображаемым собеседником.
Соколов, напротив, молчал. Он выполнял задания методично, почти механически. Лицо его оставалось спокойным, дыхание ровным. Только иногда, в перерывах между тестами, он подходил к стене и с силой упирался в нее ладонями, словно пытаясь сдвинуть с места. Это было его личное упражнение, позволяющее сбросить напряжение, не нарушая тишины.
Ночью (хотя понятия ночи здесь не существовало) обоим стало особенно тяжело. Организм требовал сна. Иванов начал зевать, потом его глаза стали слипаться прямо во время выполнения задания на внимание. Он дважды ошибся в простейшей последовательности цифр, и голос строго заметил:
— Испытуемый Иванов, вы приближаетесь к порогу засыпания. Выполните двадцать приседаний. Смените фокус внимания.
— Слушаюсь, — буркнул Иванов и начал приседать, считая вслух. — Раз... два... три... Четыре... пять... Черт, сбился. Ладно, по новой.
Соколов боролся со сном иначе. Он просто встал в угол комнаты и начал делать дыхательные упражнения, которым научился еще на курсах выживания. Глубокий вдох на четыре счета, задержка дыхания на семь, выдох на восемь. Это помогало держать мозг в тонусе, не давая провалиться в сонное забытье.
Голос объявил прием пищи. В окошках появились подносы с едой. Иванов набросился на гречку, как будто не ел неделю. Соколов ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусок, экономя не столько еду, сколько время — время, которое нужно было чем-то занять.
После еды — новые задания. Творческие: составить рассказ по картинке, придумать стихотворение на заданную тему, спеть песню. Иванов пел громко, фальшивя, но с душой — армейские, дворовые, даже пару колыбельных, которые помнил с детства. Соколов выбрал "Землянку" и спел ее тихо, но чисто, почти профессионально.
— Вы там, в соседних камерах, меня слышите? — спросил Иванов у камеры. — А я вас? Мы же тут все рядом, а как на разных планетах.
Психологи записывали. Иванов демонстрировал потребность в социальном контакте, которая в условиях изоляции обострялась до предела.
Первые сутки подходили к концу. Иванов сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Глаза его покраснели, под ними залегли темные круги. Он уже не разговаривал — просто сидел и ждал следующего голоса.
Соколов стоял у стены, упираясь в нее лбом и ладонями. Дыхание его было ровным, но спина чуть заметно дрожала от напряжения. Он не позволял себе слабости даже здесь, в полном одиночестве, даже перед камерой.
Голос объявил:
— Первые сутки испытания завершены. Осталось двое суток. Продолжаем работу.
Иванов поднял голову и горько усмехнулся в объектив:
— Всего-то? А по ощущениям — неделя прошла.
Соколов ничего не сказал. Только сильнее уперся ладонями в стену, словно черпая из нее силы. Впереди были еще двое суток. Бесконечных, тягучих, полных борьбы с собственным сознанием, которое так отчаянно хотело провалиться в спасительную темноту сна.