Три с половиной года я меняла бабушке подгузники. Каждый божий день. Без выходных и праздников — когда ей было совсем плохо. Приносила судно, мыла, стирала, кормила с ложечки, разговаривала с ней, хотя она уже не всегда понимала, кто я такая.
Из всей родни — а родни у нас много, одних двоюродных человек двадцать — к бабушке ходила только я. Ну и мама иногда. Когда могла. У мамы давление, ноги, ей самой непросто.
А остальные... Знаете, как это бывает? У Лены — дети. У Серёжи — командировки. У тёти Риты — спина. У дяди Коли — жена не разрешает (да, бывает и такое). У Наташи — далеко ехать. Сорок минут на маршрутке, между прочим. Сорок минут. Непреодолимое расстояние, ага.
Бабушка жила на первом этаже, в двухкомнатной хрущёвке в Самаре. Квартира — ну, вы понимаете. Обои в мелкий цветочек, линолеум кое-где вздулся, холодильник «Бирюса» гудел, как трактор. Зато своя. В собственности. И в двух остановках от трамвая.
Я приезжала после работы. Я работаю бухгалтером, если это важно. Обычный бухгалтер, обычная зарплата, обычная жизнь. Тридцать восемь лет, не замужем — ну, был мужик, но ушел, когда я стала «слишком часто ездить к бабке». Это его слова. Дословно. Я тогда подумала: ну и ладно. Потом, правда, выла в подушку, чтобы бабушка в соседней комнате не услышала. Но это неважно. Это другая история.
Итак. Три с половиной года.
Запахи впечатались в память: утренний, тяжелый, от которого мутило, и вечерний — когда в комнате наконец-то пахло свежестью и кремом для рук. Какие таблетки она принимает в шесть, какие — в десять. Знала, что она боится засыпать одна и просит оставить свет в коридоре. Знала, что если она начинает звать маму — свою маму, которая умерла в каком-то семидесятом году, — значит, ночь будет тяжёлой.
Родственники знали мой номер. Звонили — может, раз в три месяца. «Как там бабуля? Передавай привет. Если что надо — скажи». Сначала я говорила: надо. Приезжайте хоть на выходные, посидите, я нормально посплю. Мне на работу. Мне тяжело. Ну пожалуйста.
Никто не приехал. Ни разу. Ни один человек.
(Вру. Один раз приезжал Сережа. Постоял в коридоре минут пять, сказал:
— Ох, как же так...
Положил на тумбочку пакет с апельсинами и уехал. Бабушке нельзя было апельсины.)
Бабушка умерла в феврале. Рано утром. Я была рядом. Держала ее за руку, хотя не уверена, что она это чувствовала. Похороны тоже организовала я. Помогала мама, но мама есть мама, ей самой нужна была помощь. Деньги на похороны — мои. Венки заказала я. Место на кладбище — я. Поминки — я. В кафе «Березка», четыре тысячи двести рублей на человека, салат, горячее, компот.
Пришло человек двенадцать. Сидели, ели, вспоминали, какой хорошей была бабушка. Тётя Рита даже всплакнула. Наташа сказала:
— Она всегда была таким светлым человеком.
Серёжа кивнул. Лена вытерла глаза салфеткой.
Я сидела и ковыряла рис вилкой. Есть не могла. Не от горя — нет, горе было раньше, растянулось на тысячу дней. Просто сидела и думала: вот эти люди. Они сейчас плачут. А когда бабушка звала меня в три часа ночи, и я не знала, вызывать скорую или нет, и у меня дрожали руки, и я набирала Ленин номер, а Лена не брала трубку...
Ладно. Ладно.
Завещание зачитали через полтора месяца. Бабушка оставила квартиру мне. Мне одной. Не маме, не поровну на всех, не «как-нибудь сами разберётесь». Мне. Чёрным по белому. Заверила у нотариуса ещё в две тысячи двадцать первым, когда бабушка была в здравом уме.
И тут началось.
Первой позвонила Лена. Не сразу — через два дня. Вроде как просто поболтать.
— Ну как ты? Держишься? Квартиру-то будешь продавать или жить там?
Я ответила, что пока не знаю. Помолчали.
А потом Лена говорит:
— Слушай, Свет, тут такое дело... Кирюше — ну, ты знаешь — надо ставить брекеты. А это сто двадцать тысяч. Мы совсем без денег. Не могла бы ты одолжить? Ну, тысяч восемьдесят хотя бы? Мы отдадим. Постепенно.
Я говорю:
— Лен, у меня нет восьмидесяти тысяч.
— Как нет? У тебя же теперь есть квартира.
Вот так. Квартира. Еще теплая от бабушкиных тапочек, от запаха корвалола и вареной картошки. А уже — «у тебя же теперь есть».
Я не успела ничего ответить, а Лена уже:
— Ну продашь же? Или сдашь? Везет же людям.
Везет. А то, что я тут три года пласталась — это как бы не в счет.
Через три дня позвонил Сережа. Тоже сначала про здоровье. Потом про машину. Двигатель стучал. Ремонт — семьдесят.
— Ты же понимаешь, я бы не стал просить...
Понимаю, Сереж. Ты бы не стал просить. Ты и бабушке помочь не просил, тебя и просить было бесполезно.
Потом — тётя Рита. Эта даже не позвонила, написала в ватсап. Длинное голосовое на четыре минуты. Я слушала в наушниках, в маршрутке, по дороге с работы. Суть: ей нужна операция на колене. Квота есть, но палата платная, и лекарства, и вообще —
— Светочка, ты же добрая, мы же родня, бабушка хотела бы, чтобы мы друг другу помогали.
Бабушка бы хотела. Это она мне говорит. Мне. Которая три с половиной года света белого не видела.
(Я тогда чуть наушник не сломала, так сильно дернула его из уха.)
Потом написала Наташа. Та, которой далеко ехать. У Наташи ремонт.
— Соседи затопили, Свет, просто кошмар. Нам бы тысяч пятьдесят на потолок и ванную. Отдадим с зарплаты Витиной, к лету точно.
К лету. Точно. Конечно.
За две недели мне написали или позвонили шесть человек. Шесть. Из тех, кто за три с половиной года ни разу не привез бабушке пачку каши. Не посидел с ней часок, чтобы я могла сходить в поликлинику — сама, к своему врачу, со своими болячками, которые за это время появились.
И каждый — «одолжи». И каждый — «теперь ты можешь». И каждый — «мы отдадим».
Последней позвонила Лена. Во второй раз. Видимо, решила, что я подумала и созрела. Голос такой — бодрый, деловой. Мол, ну что, Свет, решила? Может, хотя бы пятьдесят?
И тут я сказала. Я даже не планировала. Оно само вырвалось. Как будто копилось три с половиной года, а потом — раз!
Я сказала:
— Лен, можно один вопрос?
— Ну?
— Когда бабушка в последний раз лежала в больнице, я собирала деньги на сиделку. Сорок тысяч в месяц. Писала всем, и тебе тоже. Помнишь, что ты ответила?
Пауза.
— Свет, ну это когда было...
— Ты ответила: «Ой, у нас сейчас никак. Может, весной». Прошла весна, лето, осень, зима. Бабушка умерла. А теперь ты просишь у меня восемьдесят тысяч. И твое «сейчас никак» резко стало «очень надо», да? Потому что теперь это нужно не бабушке, а тебе?
Она начала что-то говорить. Быстро, сбивчиво, о том, что тогда была другая ситуация, что нельзя сравнивать, что я сейчас несправедлива.
Я не перебивала. Дослушала. И сказала:
— Лен. Я никому ничего не должна. Ни тебе, ни Серёже, ни Рите, ни Наташе. Вы не приехали, когда было нужно. Вы не приехали, когда я просила. Вы не приехали, когда умирала бабушка. А теперь вы приехали — за деньгами.
Она бросила трубку.
Потом мне написала тётя Рита — длинное сообщение о том, что я «зажралась», что «квартира — это не только твоя заслуга» и что «бабушка бы не одобрила». Я прочитала. Раньше я бы начала оправдываться, плакать. А тут — просто закрыла чат и отправила её в черный список. Без слов.
Серёжа написал:
— Ну ты и змея.
Туда же. Вслед за тетей Ритой.
Наташа ничего не написала. Просто пропала. Ну и ладно.
Знаете, что самое смешное? Ну, не смешное. Горькое. Из всей этой оравы только мама продолжала мне звонить. Просто так, через день. Чтобы спросить:
— Ты сегодня ела?
Квартиру я не продала. Сделала ремонт — сама, потихоньку, на свои. Поменяла линолеум. Покрасила стены. Оставила на подоконнике бабушкину герань — три горшка, только пересадила. Купила новый холодильник — старый все-таки сдох.
Живу. Тихо, одна. Иногда, когда засыпаю, мне кажется, что я слышу, как бабушка шаркает тапочками по коридору. И мне не страшно. Нормально. Даже хорошо.
А родня... Родня молчит. И это лучшее, что они могли для меня сделать. Теперь в моей жизни нет ни их голосовых на четыре минуты, ни вечного «одолжи», ни фальшивого «ты же добрая».
Оказалось, что я злая. И мне с этим нормально живется.
Вот скажите, вы бы после такого хоть копейку дали? Или я и правда змея?