Я благодарна дорожным камерам видеофиксации. Серьезно, без капли сарказма. Если бы не автоматический штраф в пятьсот рублей за превышение скорости на эстакаде, я бы, наверное, к ноябрю добровольно оформилась в отделение неврозов.
В ту субботу я стояла в примерочной торгового центра. Яркий, безжалостный люминесцентный свет падал сверху, подчеркивая каждую морщинку у губ. Я смотрела на свое отражение. На мне был надет плотный бежевый тренч. На крючке справа висела моя сумка и тяжелая кожаная куртка Игоря. Сам Игорь ушел на фудкорт за двойным эспрессо, сказав, что у него от этого шопинга уже мигрень.
Я потянулась к его куртке. Мне нужна была влажная салфетка — я испачкала палец тональным кремом, когда поправляла воротник. Я опустила руку во внутренний карман. Салфеток там не было. Пальцы нащупали сложенный вчетверо плотный глянцевый лист бумаги.
Я вытащила его машинально. Развернула.
Визуальная деталь: в левом верхнем углу расплылась бледно-синяя печать ГИБДД, а по центру красовалась черно-белая, зернистая фотография серебристого автомобиля.
Звуковая: за тонкой шторкой примерочной монотонно, с металлическим лязгом, кто-то перебирал вешалки на кронштейне — вжик, вжик.
Абсурдная: я посмотрела на свое отражение и вдруг поняла, что на новом бежевом тренче не хватает второй пуговицы сверху, торчат только две сиротливые нитки. Я подумала, что надо будет попросить скидку на кассе.
Я опустила глаза на текст постановления.
На фото был наш новый кроссовер. Тот самый серебристый «Хендай», который Игорь купил три недели назад на деньги с нашего общего вклада. Он тогда объяснил всё очень логично, с графиками на салфетке: машину нужно временно оформить на другого человека, чтобы обойти какой-то сложный налог на роскошь для его ИП. «Света, это чистая бюрократия, не забивай свою красивую голову», — сказал он, целуя меня в макушку.
Я читала строчку «Собственник транспортного средства». Буквы были напечатаны мелким, убористым шрифтом.
Воронцова А. В.
Алина Воронцова.
Я переложила бумагу из правой руки в левую.
Выходит, у меня отличная память. Оказывается, я ничего не путала. Значит, три года моей жизни, три года ежедневного приема рецептурных успокоительных — всё это было зря.
Три года назад я нашла в бардачке его старой машины чужую заколку-краб. Я тогда спросила прямо. Игорь посмотрел на меня с искренним, глубоким сочувствием. Он взял мои руки в свои и сказал: «Светочка, ты опять накручиваешь. Это заколка жены моего партнера, они вчера с нами ехали. Тебе надо проверить щитовидку, у тебя гормоны скачут, ты становишься параноиком».
Я пошла к эндокринологу. Сдала кровь.
Два года назад мне пришло анонимное сообщение: «Спроси мужа про Алину». Я показала ему экран. Он устало потер переносицу: «Света, у тебя мания преследования. Это спам или чья-то злая шутка. Ты разрушаешь наш брак своей больной подозрительностью. Ты душишь меня. Сходи к неврологу, попей таблетки, ты стала невыносимо истеричной».
Я пошла к неврологу. Мне выписали блистеры в фольге. Я пила их каждое утро. Они делали меня ватной, спокойной и удобной.
Полгода назад я сказала, что от его рубашки пахнет сладким, тяжелым парфюмом. Он тогда швырнул рубашку на пол и закричал: «Ты больна! Ты реально больна, Света! Это запах автомобильного ароматизатора! Ты придумываешь то, чего нет, ты живешь в галлюцинациях! Мне страшно с тобой спать в одной кровати!».
Я плакала. Я просила прощения. Я начала вести дневник в телефоне, записывая туда факты, потому что перестала доверять собственному мозгу. Игорь убедил меня, что я теряю связь с реальностью.
И я верила ему. Потому что это был тот самый Игорь, который восемь лет назад, когда мне вырезали сложный аппендицит, трое суток спал на жестком пластиковом стуле в коридоре больницы, чтобы держать меня за руку, когда я отходила от наркоза. Это был человек, который зимой притащил с улицы полузамерзшего щенка с перебитой лапой, выхаживал его из пипетки и плакал, когда щенок всё-таки не выжил. У него было огромное, доброе сердце. Монстры не плачут над щенками.
Поэтому я верила, что проблема во мне. Что мой мозг сломался.
Я стояла в примерочной. Я смотрела на фамилию «Воронцова» на бланке штрафа.
Первым чувством была не ярость. И не боль предательства. Это было странное, ошеломляющее облегчение. Туман, который густым слоем лежал в моей голове три года, вдруг рассеялся за одну секунду.
Оказывается, я абсолютно здорова. Оказывается, я всё видела правильно. Заколка была реальной. Сообщение было реальным. Запах духов был реальным.
Я аккуратно сложила бумагу. Сунула ее в карман своих джинсов. Сняла бежевый тренч, повесила его на крючок. Взяла сумку и куртку Игоря.
Я вышла из торгового центра, не дожидаясь его с фудкорта. Села в такси. Написала ему короткое сообщение: «Уехала домой, сильно разболелась голова».
Дома было тихо. Я прошла в спальню. Открыла его половину шкафа.
Я действовала методично, как кладовщик на инвентаризации. Я достала с антресолей рулон плотных черных мусорных пакетов на сто двадцать литров. Тех самых, сверхпрочных, для строительного мусора.
Я брала его вещи вместе с вешалками. Дорогие итальянские костюмы, кашемировые водолазки, джинсы. Я не рвала их, не резала ножницами. Я просто аккуратно складывала их в черные пластиковые мешки.
В один мешок ушла обувь. В другой — коллекция его галстуков и ремней. В третий — спортивная экипировка.
Получилось семь тяжелых, объемных мешков.
Я потащила их через гостиную на балкон. Наш дом — сталинка, четвертый этаж. Балкон открытый, с кованой чугунной решеткой. Я выставила мешки в ряд. Пол был холодным, покрытым мелкой цементной пылью.
Я знала, во сколько он приедет. Он всегда приезжал около шести, если не ссылался на «срочное совещание».
В пять сорок пять во двор плавно въехал серебристый кроссовер. Тот самый, купленный на наши сбережения. За рулем сидел Игорь. Он припарковался прямо под моим балконом, между старой вишней и бордюром. Выключил фары. Вышел из машины, пикнув сигнализацией.
Я стояла на балконе. Я взяла первый черный мешок. Он был тяжелым — там лежали его зимние ботинки.
Я подняла его над чугунными перилами. Разжала пальцы.
Мешок летел вниз секунды полторы.
Удар был глухим, но очень громким. Мешок приземлился точно на панорамную крышу серебристого кроссовера. Пластик лопнул по шву.
Машина мгновенно взвыла дурным голосом сигнализации. Желтые поворотники начали истерично моргать, освещая сумерки двора.
Игорь, успевший отойти на десять шагов, резко обернулся. Он задрал голову вверх.
Я взяла второй мешок. В нем были костюмы. Я перевалила его через перила.
Он упал на лобовое стекло. Раздался неприятный хруст — кажется, по стеклу пошла паутина трещин. Из разорванного края мешка выскользнула белая парадная рубашка. Она повисла на дворнике, трепеща на ноябрьском ветру, как белый флаг.
— Света! Ты что творишь?! — заорал Игорь снизу. Его голос перекрывал вой сирены. Он бежал к машине, размахивая руками. — Ты совсем рехнулась?!
Я молча сбросила третий мешок. Он ударился о капот, оставив на серебристой краске глубокую вмятину, и скатился на мокрый асфальт.
Игорь схватился за голову. Он посмотрел на смятый капот, потом снова вверх, на меня.
— Я вызываю санитаров! — орал он, брызгая слюной. — Ты окончательно сошла с ума! Тебя в смирительную рубашку надо паковать, больная!
Он развернулся и бросился к подъезду.
Я не стала сбрасывать остальные четыре мешка. Моя задача была выполнена. Я вернулась в комнату, оставив балконную дверь открытой. Села на подлокотник дивана.
Через минуту входная дверь содрогнулась от ударов. Он открыл ее своими ключами, влетел в коридор, тяжело дыша. Лицо у него было багровым, вены на шее вздулись.
— Ты что наделала?! — прорычал он, наступая на меня. — Ты понимаешь, на сколько денег ты сейчас попала со своим психозом?! Я тебе говорил, что тебе лечиться надо! Ты неадекватная! Я завтра же подаю на развод и прикладываю справки от твоего невролога!
Он привычно, по накатанной схеме, давил на мою мнимую болезнь. Он был уверен, что эта кнопка всё еще работает.
Я сидела на подлокотнике. Я не дрожала. У меня не было слез.
Я достала из кармана джинсов сложенный вчетверо глянцевый лист бумаги.
— Постановление номер 188101, — сказала я ровным, библиотечным голосом. — Собственник: Воронцова А. В.
Я протянула ему бумагу.
Игорь осекся на полуслове. Его занесенная для обвиняющего жеста рука замерла в воздухе. Он посмотрел на бланк. Потом на меня.
Багровый цвет начал медленно, пятнами, сходить с его щек, сменяясь сероватой бледностью.
Он попытался включить свою извращенную логику спасателя.
— Света... — он сглотнул, голос потерял металл и стал вкрадчивым. — Ты не понимаешь. У нее ребенок. Ей нужно возить его в клинику. Я просто помог человеку. Я оформил на нее, чтобы... чтобы не травмировать тебя! Ты же такая чувствительная, ты бы сразу накрутила себе невесть что! Я берег твою психику! Я врал ради твоего же спокойствия!
Выходит, в его голове он снова был героем. Он спасал бездомного щенка. Он спасал больную жену от суровой правды. Он переложил ответственность за свою подлость на мою нервную систему.
— Ты берег не психику, Игорь, — сказала я. Я смотрела на его переносицу. — Ты берег свой комфорт. Ты три года сводил меня с ума, чтобы тебе было удобно ужинать дома, а спать там.
— Света, я клянусь, это просто машина...
— Забирай остальные четыре мешка с балкона, — перебила я его. — И уходи. Пока я не сбросила их на то, что осталось от лобового стекла твоей Воронцовой.
Он стоял еще несколько секунд. Он искал в моем лице привычную неуверенность, вину, сомнение. Он искал ту женщину, которая вчера пила таблетки, чтобы не раздражать его своими вопросами. Он ее не нашел.
Игорь молча развернулся. Прошел на балкон. Я слышала, как он тяжело сопит, поднимая черные мешки. Как он тащит их по коридору, оставляя на паркете пыльные полосы.
Хлопнула входная дверь.
Я осталась одна в пустой квартире. В открытую балконную дверь тянуло сыростью и выхлопными газами.
Я подошла к тумбочке в прихожей. Там, рядом с ключами, лежал начатый блистер моих успокоительных таблеток. Фольга на трех ячейках была продавлена.
Я взяла блистер двумя пальцами. Подняла крышку мусорного ведра, стоящего под банкеткой. Я разжала пальцы. Блистер упал на дно, ударившись о пластик с тихим, сухим шелестом.