Утро тридцатого ноября выдалось хлопотным.
Я проснулась за пять минут до будильника — организм уже давно привык вскакивать раньше времени, чтобы успеть хоть немного побыть в тишине, пока дочь не начала собираться в школу. За окном было серо, с крыш капало, и от этого утреннего полумрака в комнате казалось особенно тепло и уютно. Я полежала ещё минуту, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине. Рядом, на детской кроватке, посапывала Дашка, подложив ладошку под щёку. Волосы разметались по подушке, одеяло сползло на пол — спала она всегда беспокойно, ворочалась, как маленький ураганчик.
Я бесшумно встала, подобрала одеяло, укрыла дочь и вышла в коридор. На кухне первым делом поставила чайник и достала сковородку. Игорь любил, когда по утрам пахло блинами, хотя сам вставал позже, к девяти. Говорил, что этот запах делает дом уютным. Я не спорила — мне и самой нравилось это тихое утро, когда можно никуда не спешить и просто мешать тесто, глядя, как за окном просыпается наш посёлок.
Наш дом стоял на краю улицы, сразу за забором начинался спуск к реке. Летом здесь было красиво, а сейчас, в конце осени, за окном была только грязь да голые ветки деревьев. Но я любила этот дом. Мы строили его вместе с Игорем, вернее, я вкладывала душу, а он — деньги. Так тогда казалось. Я сама выбирала обои в спальню, сама ездила на рынок за плиткой для ванной, сама ругалась с рабочими, которые пытались схалтурить. Игорь в стройку особо не лез — у него была работа в городе, он приезжал уставший, только чтобы поужинать и лечь спать. Я не обижалась. Я понимала: мужчина должен работать, а женщина — обустраивать гнездо.
Тесто уже подходило, когда на кухню влетела заспанная Дашка, кутаясь в мой старый халат, который она стянула с вешалки.
— Мам, а почему не будишь? Я в школу опоздаю!
— Не опоздаешь, — я чмокнула её в макушку. — Беги умывайся, блинчики сейчас будут.
— С сгущёнкой?
— С чем хочешь.
Она умчалась в ванную, а я перевернула очередной блин. Он получился румяным, кружевным — Игорь такие любил. Дашка ела только с вареньем, а муж предпочитал просто так, макая в сметану. Я улыбнулась своим мыслям и полезла в холодитель за сметаной.
Ровно в семь тридцать зазвонил телефон. Я глянула на экран — Игорь.
— Привет, — голос у него был какой-то виноватый, с хрипотцой. — Ты уже встала?
— Давно, Дашку собираю. А ты чего звонишь в такую рань? Случилось что?
— Да нет, всё нормально. Слушай, тут такое дело... Мама звонила. Она приезжает сегодня.
Я замерла с лопаткой в руке. Блин на сковороде начал подгорать, я машинально перевернула его, но мысли уже были не про завтрак.
— Сегодня? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С чего вдруг? Ты же говорил, она только на Новый год собиралась.
— Ну, обстоятельства поменялись, — Игорь говорил как-то скомканно, словно не договаривал. — Она там у себя одна совсем, соскучилась по Дашке. Поможет нам немного, по дому, с уроками. Ты же всегда уставала, что одна всё тянешь. Вот мама и решила подсобить.
— Подсобить, — повторила я, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжалось. Нина Павловна никогда ничего не делала просто так. За пять лет нашего брака я это усвоила твёрдо. Каждый её приезд заканчивался тем, что я неделю потом ходила сама не своя от её советов и замечаний.
— Ну Ань, не начинай, — в голосе мужа послышались просящие нотки. — Ну приедет мама, ну поживёт немного. Не чужая же. Ты только не обижайся заранее, ладно? Я на вокзал поеду встречать, вечером будем.
— Надолго? — спросила я прямо.
— Ну... — он замялся. — Сказала, на пару недель. До Нового года, наверное. Там видно будет.
До Нового года. Это значит, целый месяц. Месяц «помощи» от женщины, которая считала, что я вышла замуж за её сына только ради московской прописки и его будущего наследства. Нина Павловна была вдовой профессора, жила в столице, в трёхкомнатной квартире в центре, и каждый раз, когда приезжала к нам, смотрела на наш дом с таким видом, будто это сарай для хранения инвентаря. Игорь её обожал. Вернее, не обожал, а боялся ослушаться. Он рос без отца, и мать для него была непререкаемым авторитетом. Я это знала, но надеялась, что со временем он научится отделять её мнение от своего. Пять лет прошло — не научился.
— Хорошо, — сказала я в трубку. Голос прозвучал глухо. — Встречай. Я к ужину что-нибудь приготовлю.
— Вот спасибо, Ань! — обрадовался Игорь, словно я одолжение ему сделала. — Я знал, что ты поймёшь. Я после работы сразу на вокзал, мы к шести будем.
Он отключился, а я ещё долго стояла, глядя на остывающий блин. Дашка выскочила из ванной, мокрая, с взлохмаченными волосами, и тут же затараторила:
— Мам, а у нас сегодня рисование будет, ты мне краски положила? Мам, а что с блином? Он чёрный с одной стороны!
Я очнулась, сняла сковороду с плиты, выбросила подгоревший блин в ведро и взялась за новый. Руки двигались сами, а в голове крутилось одно: «На пару недель, до Нового года, подсобить».
Странно, что Игорь не предупредил заранее. Обычно Нина Павловна свои визиты планировала за месяц, обзванивала всех, ставила условия, требовала, чтобы к её приезду в доме был идеальный порядок и в холодильнике — исключительно диетические продукты. А тут — как снег на голову.
Я накормила Дашку, собрала ей рюкзак, проверила, всё ли положила. В прихожей, когда завязывала дочери шапку, спросила как бы между прочим:
— Даш, а если бабушка Нина приедет, ты рада?
Дашка задумалась, смешно наморщив лоб.
— Не знаю. Она говорит, что я плохо читаю и что французский надо учить. А я французский не хочу, у нас английский в школе.
— Понятно, — вздохнула я. — Ладно, беги, а то опоздаешь.
Я закрыла за ней дверь и прислонилась лбом к холодному дереву. В доме стало тихо. Только часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды до вечера.
День тянулся бесконечно. Я перемыла посуду, заправила постели, протёрла пыль. Заглянула в холодильник — продукты заканчивались. Значит, надо ехать в магазин, готовить «торжественную встречу». Я усмехнулась своим мыслям. Нина Павловна терпеть не могла слово «торжественная». Она говорила: «Торжественность должна быть в душе, а не на столе. На столе — изобилие и польза».
К вечеру я наготовила всего: испекла тот самый пирог с капустой, который Игорь любил с детства, нарезала салат, сварила суп. Накрыла в гостиной, достала праздничную скатерть — пусть видит, что мы ждали. Хотя в глубине души я надеялась, что что-то сорвётся. Поезд задержится, или она передумает. Но чуда не случилось.
Ровно в шесть я услышала, как у калитки заурчал двигатель. Выглянула в окно — Игорева машина. Он вышел, открыл багажник, достал огромный чемодан. Тёмно-вишнёвый, кожаный, с золотистыми заклёпками. Такой чемодан мог быть только у Нины Павловны — всё в ней должно было кричать о статусе, даже багаж.
Потом из машины выбралась она сама. Высокая, прямая, в длинном пальто с меховым воротником, в сапогах на каблуках, хоть и за грязную дорогу. Седые волосы убраны в тугой пучок, на лице — выражение, которое я называла про себя «генеральским». Она оглядела наш забор, покосившийся столбик калитки, который Игорь всё никак не мог починить, и поджала губы. Я видела это даже через стекло.
Я выдохнула, одёрнула кофту, поправила волосы и пошла открывать дверь.
— Здравствуйте, Нина Павловна, — сказала я, стараясь улыбаться как можно приветливее. — С дороги, наверное, устали. Проходите.
— Здравствуй, Анна, — ответила она, перешагивая порог и окидывая взглядом прихожую. — Боже, какие обои... Это вы сами выбирали?
Я сглотнула.
— Да, мне казалось, они уютные.
— Уютные, — повторила она с таким видом, будто пробовала на вкус прокисший суп. — Ну да, наверное, для посёлка сойдёт.
Игорь занёс чемодан, поставил его у вешалки и виновато посмотрел на меня.
— Мам, давай разденься сначала. Аня ужин приготовила.
— Хорошо, хорошо, — Нина Павловна позволила снять с себя пальто, протянула его мне, даже не взглянув в мою сторону. — Повесь аккуратно, оно дорогое.
Я повесила. Молча. Потому что если бы я открыла рот, сказала бы что-то, о чём потом пришлось бы жалеть.
Мы прошли в гостиную. Нина Павловна оглядела стол, задержала взгляд на пироге.
— Капуста? — спросила она. — Игорёк, ты же с детства не любил капусту.
— Я? — удивился Игорь. — Мам, да я всегда любил твои пироги с капустой.
— Ну, мои — да. А у Анны, наверное, по-другому. Я научу, если хочешь, — она снисходительно улыбнулась мне. — Покажу пару секретов. Тесто должно быть тоньше, а капусту надо тушить дольше, тогда она становится мягче.
— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как от улыбки сводит скулы. — Обязательно учту.
Мы сели за стол. Игорь налил матери чай, пододвинул салфетки. Дашка ещё не вернулась от подруги, и это было моё маленькое спасение — хотя бы полчаса тишины, пока Нина Павловна не начала учить и её.
— Как Даша вообще? — спросила свекровь, отщипывая кусочек пирога. — Читать научилась? А то в прошлый раз я слышала, что по слогам еле-еле.
— Она хорошо читает, — ответила я. — Для первого класса очень даже.
— Ну, для первого — это не показатель. В Москве дети в первом классе уже стихи наизусть рассказывают и по-английски говорят. А тут... — она сделала глоток чая и поморщилась. — Чай какой? Индийский?
— Цейлонский, — машинально ответил Игорь.
— А, ну да, один чёрт. Ладно, ничего, я свои запасы привезла, буду заваривать правильно.
Я молчала. Смотрела в свою тарелку и считала про себя до ста. Игорь переводил взгляд с меня на мать и обратно, как теннисный мячик.
— Ты, Анна, не обижайся, — вдруг сказала Нина Павловна, отодвигая чашку. — Я по-доброму ведь. Хочу, чтобы у вас тут порядок был, уют. А то смотришь — и сердце кровью обливается. Игорь у меня мальчик городской, к такому не привык. А ты здесь одна, с ребёнком, на работе... Тяжело ведь.
— Ничего, справляюсь, — ответила я коротко.
— Ну-ну, — усмехнулась она. — Посмотрим.
Игорь под столом накрыл мою руку своей, сжал пальцы. Я не отдёрнула, но и не ответила на пожатие. Просто сидела и смотрела, как за окном темнеет небо.
— Пойду Дашку встречу, — сказала я, вставая. — Вы тут располагайтесь. Игорь, покажи маме нашу спальню, я там постель поменяла.
Я вышла в прихожую, натянула сапоги и выскочила на крыльцо. Воздух был сырой, пахло прелой листвой и дымом откуда-то с соседней улицы. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.
Ничего, говорила я себе. Это всего на месяц. Месяц — это не вечность. Я справлюсь. Я всегда справлялась.
За калиткой послышался топот ног, и через секунду в калитку влетела Дашка, раскрасневшаяся, с растрёпанными косичками.
— Мам! А бабушка приехала? Я видела машину папину!
— Приехала, — кивнула я. — Она на кухне. Пойдём, поздороваешься.
Дашка вдруг остановилась и посмотрела на меня серьёзно.
— Мам, а она долго будет?
— Недолго, — ответила я и сама себе не поверила. — Месяц.
— Ого, — протянула дочь и вздохнула. — Ну ладно. Пошли.
Я взяла её за руку, и мы вошли в дом. В прихожей всё так же стоял огромный вишнёвый чемодан. Он был закрыт на все замки, словно хранил какую-то тайну. Я посмотрела на него и вдруг почувствовала холод, хотя в доме было тепло.
Потом я узнаю, что хранилось в этом чемодане на самом деле. Но в тот вечер я просто взяла дочь за руку и повела её ужинать. За стол, где меня уже не ждало ничего хорошего.
Утро следующего дня началось с грохота на кухне.
Я подскочила на кровати, спросонья не понимая, где нахожусь и что происходит. Рядом заворочался Игорь, что-то недовольно пробормотал и натянул одеяло на голову. Сердце колотилось где-то в горле. Я прислушалась. С кухни доносился звон посуды, шум воды и голос Нины Павловны — она что-то напевала себе под нос.
Я посмотрела на часы. Полседьмого. Дашка ещё спала, Игорь дрых без задних ног, а свекровь уже хозяйничала на моей кухне. Я накинула халат и пошла на звук.
Картина, открывшаяся мне, была достойна кисти художника-сюрреалиста. Нина Павловна стояла посреди кухни в идеальном шёлковом халате вишнёвого цвета — под стать чемодану, — и перебирала мои кастрюли. Все дверцы шкафов были распахнуты настежь, на столе громоздилась гора сковородок, а на плите уже закипал чайник.
— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Нина Павловна обернулась. На лице её не было и тени смущения от того, что она роется в чужих вещах без спроса.
— А, проснулась? — она окинула меня взглядом, задержалась на моём стареньком, застиранном халате и едва заметно поморщилась. — Я тут решила порядок навести. У вас же всё вверх дном. Где у вас крупы хранятся? Я никак не могу найти гречку.
— В левом шкафу, на второй полке, — ответила я, проходя к плите и убавляя газ под чайником. — Нина Павловна, могло ведь и закипеть всё.
— Не могло, я следила, — отрезала она и снова отвернулась к шкафам. — Слушай, а почему у тебя кастрюли все разные? Это же неудобно. Должен быть набор: три кастрюли одинаковые, потом сковорода, ковшик. А у тебя — сплошная разномастница. И вот эта, с чёрной ручкой, вообще из какого-то ужасного металла. В такой готовить нельзя, она вредная.
— Эта кастрюля досталась мне от мамы, — тихо сказала я. — Она уже лет двадцать, наверное. Мама в ней борщ варила, я теперь варю. И ничего вредного пока не случилось.
Нина Павловна посмотрела на меня с выражением, которое я про себя называла «учёный совет диссертацию слушает».
— Ну, твоя мама, — протянула она, — она же из простых была? Я помню, Игорь рассказывал. Из деревни?
— Из районного центра, — поправила я. — Учительницей работала.
— А, ну да. Учителя — народ неприхотливый, — кивнула Нина Павловна и продолжила перекладывать мои банки с гречкой и рисом, выстраивая их по росту. — Я вот в Москве всегда следила за качеством посуды. У меня французский набор, между прочим. Игорь дарил на юбилей. Представляешь, сколько стоит? Нет, наверное, не представляешь.
Я промолчала. Подошла к холодильнику, достала молоко и яйца. Надо было кормить семью завтраком, и чем быстрее, тем лучше.
— А что это ты собралась готовить? — спросила Нина Павловна, с интересом наблюдая за моими движениями.
— Омлет, — ответила я коротко.
— Омлет? — она произнесла это слово так, будто я предложила сварить суп из тараканов. — Детям на завтрак омлет нельзя. Тяжело для желудка. Им нужна каша. Где у тебя овсянка?
— Даша не ест овсянку.
— Не ест, потому что ты не умеешь готовить, — Нина Павловна уже открывала следующий шкаф. — Надо варить на молоке, с щепоткой соли и сахара, и чтобы не было комков. А ты, наверное, на воде делаешь и комками кормишь?
— Я вообще-то манку варю, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Даша манку любит.
— Манка — пустая каша, — отрезала свекровь. — Один крахмал. Ни витаминов, ни пользы. Ладно, сегодня я сама завтрак сделаю. Отойди, не мешай.
Она решительно оттеснила меня от плиты, достала из сумки, привезённой с собой, какую-то чудо-кастрюльку из толстостенного металла, насыпала туда овсянки из моих же запасов, залила молоком и водрузила на огонь. Я стояла и смотрела на это представление, чувствуя себя лишней на собственной кухне.
В это время в дверях появился заспанный Игорь. Он зевнул, потянулся и улыбнулся матери.
— Мам, ну ты и ранняя пташка. А где Аня?
— Аня стоит и смотрит, как я учу её детей кормить, — фыркнула Нина Павловна, помешивая кашу. — Садись, сынок, сейчас завтракать будем. Я тут такой завтрак организую — пальчики оближешь.
Игорь послушно сел за стол, бросив на меня быстрый взгляд. В этом взгляде было что-то вроде «потерпи, она ненадолго». Я вздохнула и пошла будить Дашу.
Дочь уже не спала. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно.
— Мам, — спросила она шёпотом, — бабушка уже встала?
— Встала, — ответила я. — Завтрак готовит.
— Овсянку? — Даша скривилась. — Она же невкусная.
— Сегодня, наверное, вкусная, — соврала я. — Пошли умываться.
Через полчаса мы все сидели за столом. Нина Павловна торжественно расставила тарелки с кашей. Надо признать, выглядела она аппетитно: золотистая, без комков, с маленьким кусочком масла посередине.
— Ешьте, — скомандовала свекровь. — Дашенька, ложку правильно держи. Не в кулаке, а тремя пальцами. Кто ж тебя в школе держать ложку учил?
— Нас учат ручку держать, а ложку мы дома едим, — ответила Даша, но ложку переложила.
Я попробовала кашу. Она была... кашей. Обычной овсянкой. Ну, вкусно, ничего особенного. Но Нина Павловна смотрела на нас с таким торжеством, будто накормила манной небесной.
— Ну как? — спросила она.
— Вкусно, мам, — сказал Игорь с набитым ртом. — Давно такой не ел.
— Потому что Аня не умеет, — кивнула Нина Павловна. — Я ж говорю, всему научить можно. Лишь бы желание было. Аня, ты как, хочешь научиться?
— Спасибо, — ответила я, тщательно пережёвывая кашу, чтобы не сказать лишнего. — Я как-нибудь сама.
— Ну-ну, — хмыкнула свекровь и перевела взгляд на Дашу. — А ты, внучка, почему вчера без спросу у подруги сидела? Я жду-жду, а тебя нет. Непорядок. Девочка должна предупреждать.
— Я предупредила, — возразила Даша. — Я маме сказала.
— Маме — это не всем, — отрезала Нина Павловна. — В доме теперь я старшая, пока живу. Значит, и меня предупреждать надо. Поняла?
Даша посмотрела на меня. Я едва заметно покачала головой — не спорь. Дочь вздохнула и кивнула.
— Поняла.
— Умница, — улыбнулась свекровь и погладила Дашу по голове. Та едва заметно дёрнулась, но стерпела.
После завтрака Игорь уехал на работу, я собиралась отвести Дашу в школу, но Нина Павловна остановила меня в прихожей.
— Ты куда? — спросила она, критически оглядывая моё пальто.
— Дашу в школу веду.
— Зачем? Тут же пять минут идти. Сама дойдёт. В её возрасте я уже одна в музыкалку ездила через полгорода. А ты её всё за ручку водишь. Изнежила совсем.
— Я провожаю, потому что дорогу переходить надо, — ответила я, чувствуя, как закипаю. — Там машин много.
— Машин, — фыркнула свекровь. — В Москве машин в сто раз больше, и ничего, дети ходят. Ладно, идите. Но имей в виду: самостоятельность надо воспитывать с детства.
Я вышла на крыльцо, глубоко вздохнула. Даша взяла меня за руку и спросила тихо:
— Мам, а почему бабушка злая?
— Она не злая, — ответила я, хотя сама в это не верила. — Она просто... другая. У неё свои представления о том, как надо.
— А наши представления неправильные?
Я не нашлась, что ответить. Поцеловала дочь в макушку и пожелала хорошего дня. Когда вернулась домой, Нина Павловна уже вовсю хозяйничала в гостиной. Она переставляла мои безделушки на полках, двигала диванные подушки, зачем-то перевесила картину с одного гвоздя на другой.
— Так лучше, — заявила она, когда я вошла. — Свет теперь падает иначе, сразу уютнее стало. А эти ваши статуэтки... — она кивнула на мою коллекцию фарфоровых кошечек, которую я собирала лет десять. — Это же безвкусица. Надо выбросить.
— Не надо выбрасывать, — сказала я твёрдо. — Это память. Мне их мама дарила.
— Память можно хранить в альбоме, — отрезала Нина Павловна. — А в доме должно быть красиво. Ладно, бог с ними, с кошками. Я лучше обедом займусь. Что у вас есть?
Она открыла холодильник и принялась оценивать содержимое, брезгливо поджимая губы.
— Мда. Курица, картошка, лук... Бедновато. Игорь же зарабатывает неплохо, могли бы питаться разнообразнее. Или ты деньги на что-то другое тратишь? На себя, например?
— Мы в прошлом месяце Даше шубу купили, — ответила я. — Зимнюю. И сапоги. И себе я кое-что брала, но немного.
— Шубу, — протянула Нина Павловна. — Ребёнку шубу? Зачем? В её возрасте достаточно пуховика. Дорого ведь, наверное.
— Нормально.
— Ну-ну, — она закрыла холодильник и повернулась ко мне. — Слушай, Анна, я ведь не враг тебе. Я помочь хочу. Научить, как дом вести, как мужа ублажать, как ребёнка растить. Ты на меня не обижайся, а учись. Мне Игорь дорог, я хочу, чтобы у него было всё хорошо. А хорошо — это когда в доме чистота, порядок, еда вкусная и жена с пониманием. А ты, извини, пока не тянет.
Я смотрела на неё и вдруг поняла одну простую вещь. Она не злая. Она просто уверена, что имеет право меня учить. Потому что она — мать, потому что она старше, потому что она из Москвы, потому что у неё французские кастрюли и профессор-муж покойный. А я — никто, из райцентра, с учительскими корнями и неправильными обоями.
— Я поняла, Нина Павловна, — сказала я спокойно. — Спасибо за заботу.
Она посмотрела на меня с подозрением, явно ожидая продолжения, но я развернулась и ушла в спальню. Надо было переодеться и ехать в город по делам, пока есть возможность.
Весь день я провела в разъездах: заехала в бухгалтерию, потом в банк, потом в магазин за продуктами — свекровь надиктовала список того, что «обязательно должно быть в холодильнике». К вечеру я вернулась уставшая, с тяжёлыми сумками. В доме было подозрительно тихо.
Я заглянула в гостиную. Нина Павловна сидела в кресле с книгой, на носу очки в тонкой золотой оправе. Даша рисовала за столом. Идиллия.
— А, пришла, — сказала свекровь, не поднимая головы. — Ужин готов, я всё сделала. Дашу покормила, уроки проверила. Кстати, Анна, у неё почерк ужасный. Надо заниматься. Я завтра сяду, буду учить её красиво писать. А ты пока можешь отдохнуть, раз устала.
Я поставила сумки в прихожей и прошла на кухню. Там действительно всё сияло чистотой, на плите стояла кастрюля с супом, в духовке что-то запекалось. Я открыла крышку — суп был какой-то незнакомый, с непривычными специями.
— Это куриный бульон с яйцом и зеленью, — раздался голос за спиной. Нина Павловна стояла в дверях, скрестив руки на груди. — Легко, полезно, вкусно. Игорь в детстве такое любил. Попробуй, может, и тебе понравится.
Я попробовала. Суп и правда был вкусным. Но это было почему-то ещё обиднее.
— Спасибо, — сказала я. — Очень вкусно.
— На здоровье, — кивнула свекровь и ушла обратно в гостиную.
Вечер тянулся медленно. Игорь пришёл с работы, похвалил мамин ужин, поиграл с Дашей и уткнулся в телевизор. Я сидела в кресле и делала вид, что читаю, но на самом деле прислушивалась. Мне всё время казалось, что за моей спиной происходит что-то, чего я не вижу.
Игорь с матерью переговаривались тихо, почти шёпотом. Когда я входила в комнату, они замолкали и смотрели на меня с одинаковым выражением — виноватым и настороженным.
— Вы чего шепчетесь? — не выдержала я наконец.
— Да так, — отмахнулся Игорь. — Мама про старых знакомых рассказывает. Тебе неинтересно.
— Ань, иди лучше спать, — добавила Нина Павловна. — Ты сегодня устала, вид у тебя бледный. Мы тут сами посидим, тихо.
Я послушно встала и пошла в спальню. Но уснуть не могла. Лежала, смотрела в потолок и слушала, как за стеной тихо гудит телевизор.
Где-то около часа ночи я встала попить воды. На кухне горел свет. Я подошла ближе и замерла у двери, не включая свет в коридоре. Голоса доносились отчётливо.
— ...я тебе говорю, Игорь, тянуть нельзя, — это Нина Павловна говорила быстро и жёстко. — Пока она не догадалась. Ты мужик или кто?
— Мам, ну неудобно как-то, — это Игорь, его виноватый голос. — Она же не чужая.
— Не чужая? — хмыкнула свекровь. — А кто она? Чужая и есть. Думаешь, она тебя любит? Ей от тебя прописка нужна и дом этот. А как получит своё — и поминай как звали. Надо решать вопрос сейчас. Я всё узнала, дарственную оформить можно, но надо подождать до января. Там налоги поменьше будут. А пока пусть живёт, не знает ничего. Мы тихо всё сделаем.
— А если она не согласится?
— А ты поставь её перед фактом. Или она соглашается, или — гуляй, Вася. Квартира моя, тебя пропишу, дом продадим, деньги Даше на учёбу. А эта... найдёт себе кого попроще. Ты понял?
— Понял, мам.
У меня потемнело в глазах. Я стояла, вцепившись пальцами в дверной косяк, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Ладно, иди спать, — это Нина Павловна. — И не вздумай ей ляпнуть. Сделаем всё красиво, по-родственному. Она же дура, подпишет что угодно, не глядя.
Я услышала скрип стула и шаги. Метнулась назад в спальню, юркнула под одеяло, зажмурилась. Сердце грохотало так, что, казалось, его слышно во всём доме.
Игорь вошёл тихо, разделся, лёг рядом. Через минуту он уже посапывал. А я лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту.
«Дура, подпишет что угодно».
Значит, вот оно что. Не «помочь» она приехала. Не внучку повидать. Дом мой захотелось? Дачу? А может, и жизнь мою заодно.
Я лежала и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Страх уходил, уступая место холодной, тяжёлой злости. Я вспомнила, как строила этот дом. Как выбирала каждый кирпич, каждую доску. Как вкладывала сюда всё, что у меня было — и деньги, и силы, и душу. А они сидели на кухне и решали мою судьбу, как будто я — вещь, которую можно продать подороже.
Я повернула голову и посмотрела на спящего Игоря. Мой муж. Отец моего ребёнка. Человек, которому я верила. Он лежал на спине, чуть приоткрыв рот, и даже во сне у него было обиженное, детское выражение лица.
«Ты мужик или кто?» — спросила его мать.
Оказалось, что никто. Совсем никто.
Я закрыла глаза. Мысль пришла внезапно, готовая и ясная.
Они строят планы. Они думают, что я ничего не знаю. Они считают меня дурой.
Пусть думают. Я им тоже кое-что приготовлю. Не знаю ещё что, но приготовлю. В конце концов, я пять лет прожила с ними, я знаю их слабые места. И у меня есть время. До января.
Я уснула только под утро, и спала без снов. Впервые за много лет.
Проснулась я оттого, что кто-то дёргал меня за руку.
— Мам, мам, вставай, бабушка уже завтрак сделала и ругается, что мы проспали.
Я открыла глаза. Надо мной стояла Даша в школьной форме, уже причёсанная и умытая. За окном было светло, часы показывали без двадцати восемь.
— А папа где? — спросила я, садясь на кровати. Голова гудела, будто с похмелья, хотя я не пила ничего крепче чая.
— Папа уже уехал. Сказал, на работе аврал. А бабушка сказала, что я сама в школу дойду, чтобы ты досыпала. Но я без тебя боюсь.
Я вскочила. Игорь уехал, не попрощавшись? Странно. Хотя после прошлой ночи меня уже ничего не должно было удивлять. Я быстро натянула джинсы, схватила расчёску и через пять минут мы уже выходили из дома. Нина Павловна стояла в прихожей, сложив руки на груди, и смотрела на нас с выражением праведного негодования.
— Ну наконец-то, — сказала она. — Я уж думала, вы до обеда проваляетесь. Даша, портфель не забудь. И шапку завяжи, уши отморозишь.
— Завяжу, — буркнула Даша и первая выскочила за дверь.
Я на секунду задержалась, надевая сапоги. Нина Павловна стояла за спиной, я чувствовала её взгляд.
— Ань, — сказала она вдруг, — ты сегодня какая-то бледная. Нездоровится?
— Всё хорошо, — ответила я, не оборачиваясь. — Просто не выспалась.
— Ну-ну, — хмыкнула она. — Ты, главное, не болей. Нам тут болеть некогда. Я на сегодня планы строила.
— Какие планы?
— Потом расскажу. Иди уже, проводи свою дочь, а то опоздает.
Я вышла на крыльцо и глубоко вдохнула холодный утренний воздух. Голова прояснялась, но вместе с ясностью приходила тяжесть в груди. Вчерашний ночной разговор всплыл в памяти слово в слово, как будто я всё ещё стояла под дверью кухни и слушала.
«Дура, подпишет что угодно».
Я сжала кулаки в карманах пальто. Нет, Нина Павловна, не подпишет. И не надейся.
— Мам, ты чего такая злая? — спросила Даша, когда мы вышли за калитку.
— Я не злая, — улыбнулась я через силу. — Просто задумалась.
— О чём?
— О том, как мы будем Новый год встречать.
— А бабушка до Нового года у нас будет?
— Будет, — ответила я коротко.
— А потом уедет?
— Потом — да.
Даша вздохнула с таким облегчением, что я чуть не рассмеялась. Значит, не мне одной тяжело.
Я довела её до школьных ворот, поцеловала в макушку и пошла обратно. Ноги несли меня домой, но в голове уже крутился какой-то смутный план. Что я могу сделать? Уйти? Куда? Этот дом — мой. Я его строила. Я в него душу вложила. И просто так отдавать двум заговорщикам я не собиралась.
Но что я могла противопоставить их плану? Игорь — муж, собственник половины дома по закону. Нина Павловна — хитрая, как сто кошек, с московским опытом и связями. А я — просто бухгалтер из районного центра, без адвокатов и без поддержки.
Надо думать.
Я шла по улице и вдруг заметила, что ноги принесли меня не к дому, а к автобусной остановке. Через полчаса я уже сидела в маршрутке, которая везла меня в город. Сама не зная зачем. Просто поняла, что не могу сейчас находиться рядом с Ниной Павловной. Задохнусь.
В городе я бродила по улицам, заходила в магазины, разглядывала витрины, но ничего не видела. Мысли крутились вокруг одного: как защитить себя и Дашу. Деньги? У меня были небольшие сбережения, но на них не проживёшь. Работа? Бухгалтером я устроюсь везде, но с ребёнком, без жилья — это каторга.
Я зашла в кафе на центральной площади, взяла чашку чая и села у окна. За стеклом спешили прохожие, шуршали шинами машины, жизнь текла своим чередом. А я сидела и чувствовала себя в ловушке.
И вдруг я вспомнила. Папа.
Папа умер пять лет назад, за год до того, как мы с Игорем поженились. Он всегда был моим главным советчиком и защитником. Мама ушла рано, когда я ещё в школе училась, так что папа заменял мне обоих родителей. Работал на заводе инженером, после развала завода перебивался случайными заработками, но меня выучил, в люди вывел.
Папа Игоря не любил. Чувствовал что-то. Говорил: «Слишком он мягкий, доченька. Такие мужики либо под каблуком у матери всю жизнь ходят, либо сами ломаются. Ты смотри, не ошибись». Я не послушалась. Думала, любовь всё победит.
А перед смертью папа передал мне какую-то книгу. Старую, потрёпанную, Достоевского, кажется. Сказал: «Береги, это память». Я книгу убрала на полку и забыла про неё. А сейчас вдруг вспомнила, с какой настойчивостью он её вручал. Словно хотел, чтобы я её сохранила любой ценой.
Что, если в книге что-то есть? Записка? Деньги? Папа знал, что у меня могут быть трудности. Может, он что-то оставил?
Я допила чай и помчалась на автобус. Домой надо было вернуться до того, как Даша придёт из школы, иначе Нина Павловна начнёт задавать вопросы.
Вернулась я около двух. В доме пахло пирогами. Нина Павловна встретила меня в прихожей, подозрительно прищурившись.
— Гуляла? — спросила она.
— В город ездила, — ответила я, раздеваясь. — По делам.
— По каким делам? Ты же вроде в бухгалтерии работаешь, какие у тебя дела в городе?
— Личные, — отрезала я и прошла в комнату.
Нина Павловна пошла за мной.
— Ты это, Ань, имей в виду, — сказала она, остановившись в дверях. — Я здесь не просто так сижу. Я за порядком слежу. Чтобы всё было по-честному. Если ты там деньги тратишь на что-то левое, я Игорю скажу.
Я повернулась к ней.
— Нина Павловна, я свои деньги трачу. Заработанные. И отчитываться перед вами не собираюсь.
— Свои, — усмехнулась она. — А в семье всё общее. Так что ты это... не борзей.
Она развернулась и ушла на кухню, гордо неся свою седую голову. А я стояла и смотрела ей вслед. И вдруг меня осенило. Она боится. Боится, что я что-то заподозрю. Боится, что я начну действовать раньше, чем они успеют оформить свои бумаги. Поэтому и следит за каждым моим шагом.
Значит, надо быть осторожнее.
Я подождала, пока Нина Павловна загремит кастрюлями, и тихо прошла в спальню. Книжный шкаф стоял в углу, заваленный старыми журналами и Дашиными раскрасками. Я встала на цыпочки и достала с верхней полки ту самую книгу. Достоевский, «Идиот». Потрёпанный переплёт, пожелтевшие страницы.
Я раскрыла книгу и чуть не вскрикнула. Между страницами лежал пожелтевший конверт, не запечатанный. Внутри — письмо, написанное папиным мелким, убористым почерком.
«Доченька, если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. И значит, тебе нужна помощь. Я всегда знал, что жизнь твоя будет нелёгкой, потому что ты добрая и доверчивая, как мать. А добрых и доверчивых в этом мире обижают.
Я не богатый человек, но кое-что для тебя припас. Когда я работал на заводе, у меня был друг, Володя Смирнов. Мы с ним вместе начинали, вместе вкалывали, вместе детей крестили. После развала завода Володя ушёл в коммерцию и разбогател. А я остался при своих. Но Володя друзей не забывал.
Он помог мне открыть счёт в банке, где сам работал. Я положил туда немного, копил потихоньку. Думал, на свадьбу тебе подарю. Но потом увидел твоего Игоря и понял: не нужен ему мой подарок. Ему нужна ты, а с тобой и всё остальное. Или мне так показалось. Не знаю.
Короче, дочка, счёт этот оформлен на тебя. Лежит в банке „Прогресс“, филиал на улице Ленина. Володя Смирнов там до сих пор работает, кажется, начальником отдела. Найди его, он поможет. Деньги там небольшие, но на первое время хватит.
И ещё. Игорь твой — не злой человек. Но он слабый. А слабые мужчины опаснее злых, потому что за них всё решают другие. Будь с ним осторожна. И себя береги.
Целую. Папа».
Я перечитала письмо три раза. Пальцы дрожали. Папа, милый папа, ты даже оттуда меня прикрыл. Как же ты вовремя.
Я спрятала письмо в карман джинсов, книгу поставила на место. В голове уже крутился план. Банк «Прогресс» я знала, он на центральной улице, недалеко от того кафе, где я сидела утром. Володя Смирнов. Надо его найти. Надо узнать, что там за счёт и сколько на нём денег. Но так, чтобы Нина Павловна ничего не заподозрила.
— Ань! — раздалось с кухни. — Иди обедать! Я тут такое приготовила, пальчики оближешь!
Я сунула письмо поглубже, натянула улыбку и пошла на кухню.
За обедом Нина Павловна рассказывала, какие у неё грандиозные планы по благоустройству нашего дома. Оказывается, она уже договорилась с каким-то своим знакомым дизайнером из Москвы, и тот обещал прислать проект перепланировки.
— Понимаешь, Аня, — говорила она, накладывая мне в тарелку пюре с котлетой, — у вас тут всё неправильно. Кухня слишком маленькая, гостиная слишком большая, спальни вообще никуда не годятся. Надо стену снести, объединить кухню с гостиной, будет модно и просторно. И обои переклеить, эти — просто ужас.
— А деньги? — спросила я спокойно. — На ремонт деньги где возьмём?
— Ну, Игорь заработает, — отмахнулась свекровь. — Да и я помогу, не чужая. Главное — проект. А деньги — дело наживное.
Я слушала и кивала. Внутри всё кипело, но я молчала. «Игорь заработает» — значит, опять он будет вкалывать, а она распоряжаться. А я, выходит, так, мебель?
— Хорошо, Нина Павловна, — сказала я, когда она закончила. — Делайте, как считаете нужным. Вы же лучше знаете.
Она посмотрела на меня с подозрением, явно ожидая подвоха. Но я улыбалась так мирно, что она, видимо, решила: сдалась. Дура и есть дура.
После обеда я вызвалась помыть посуду, чтобы остаться одной и обдумать всё спокойно. Нина Павловна ушла в свою комнату отдыхать — у неё был строгий режим, после обеда полагался сон.
Я стояла у раковины, глядя, как мыльная вода стекает с тарелок, и думала. Папино письмо жгло карман. Завтра же надо ехать в банк. Но как? Нина Павловна следит за мной, как ястреб. Если я опять уеду в город, она заподозрит неладное. Придётся придумать уважительную причину.
Я закончила с посудой, вытерла руки и вышла в коридор. И тут взгляд упал на чемодан Нины Павловны. Он стоял в углу, всё такой же вишнёвый, с золотистыми заклёпками. Закрытый на все замки. Интересно, что она там везёт? Кроме вещей, конечно.
Я подошла к чемодану, присела на корточки. Замки были кодовые, но я и не собиралась взламывать. Просто провела рукой по гладкой коже и вдруг нащупала что-то под ручкой. Бумажка, приклеенная скотчем.
Я оглянулась — никого. Быстро отклеила бумажку и развернула. Это был чек из какого-то московского магазина. На крупную сумму. И список: «Кастрюля французская, набор ножей, скатерть льняная, подсвечники серебряные...»
Я усмехнулась. Везёт подарки. Наверное, думает, что у нас тут нищета и голод. Или просто хочет похвастаться своим достатком. Я приклеила чек обратно и отошла от чемодана.
В комнату вошла Даша, бросила рюкзак на пол и плюхнулась в кресло.
— Мам, бабушка сказала, что завтра поведёт меня в музей. В город. Ты с нами поедешь?
— В музей? — удивилась я. — Зачем?
— Говорит, я культурно отсталая. Надо приобщаться к прекрасному.
Я едва сдержала улыбку. Вот оно! Завтра они поедут в город, в музей. А я останусь дома. Или... Или скажусь больной и останусь, а потом поеду в банк отдельно. Или скажу, что тоже поеду, но отстану по дороге. Надо подумать.
— Я, наверное, не поеду, — сказала я. — У меня дела.
— Какие дела? — на пороге возникла Нина Павловна. Видимо, её сон отменился. — Ты что, ребёнка одну со мной отпустить боишься?
— Не боюсь, — ответила я. — Просто правда дела. В бухгалтерии отчётность.
— Ну-ну, — хмыкнула она. — Даша, иди собирайся, завтра рано вставать.
Даша ушла в свою комнату, а Нина Павловна приблизилась ко мне вплотную.
— Слушай, Анна, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты ничего от меня не скрываешь?
— Например?
— Например, почему ты вчера ночью не спала? Я слышала, ты на кухню ходила. Подслушивала?
У меня ёкнуло сердце. Но я взяла себя в руки.
— Пить хотела, — ответила я спокойно. — Воды набрала и ушла. А вы там, кажется, с Игорем разговаривали. Я не вслушивалась.
Нина Павловна смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я выдержала его, не отводя глаз.
— Ладно, — сказала она наконец. — Верю. Но ты это... имей в виду. Я всё вижу. Всё слышу. И если что — Игорь мой сын, он меня послушает, а не тебя.
Она развернулась и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.
Я выдохнула, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет. Она догадывается? Или просто проверяет?
Я постояла так минуту, другую, пока дыхание не выровнялось. Потом пошла к Даше — проверять уроки.
Вечером вернулся Игорь. Он был какой-то притихший, всё время отводил глаза, когда я на него смотрела. За ужином почти не разговаривал, только поддакивал матери. А после ужина ушёл в гараж — якобы машину посмотреть.
Я осталась одна в гостиной. Нина Павловна ушла к себе смотреть телевизор, Даша делала уроки. Я сидела в кресле и смотрела в одну точку. В голове крутились обрывки мыслей: папино письмо, банк, Володя Смирнов, план на завтра.
И вдруг я услышала шёпот. Из кухни. Снова.
Я встала и тихо, на цыпочках, подошла к двери. Игорь вернулся из гаража, и они с матерью опять сидели на кухне.
— ...она странная сегодня, — это Игорь. — В городе была, говорит, по делам. По каким делам?
— Я спрашивала, — ответила Нина Павловна. — Не говорит. Личное, мол. Чует моё сердце, что-то здесь не так.
— Думаешь, догадывается?
— Не знаю. Но тянуть нельзя. Надо ускориться. Я завтра в город поеду, к риелтору зайду, пока Дашу по музеям вожу. Пусть документы готовит. А ты с ней поговори. Поласковей, помягче. Пусть думает, что всё хорошо.
— Ладно, мам.
— И вот ещё что. На Новый год надо будет собрать всех, нотариуса позвать, под шумок и подпишем. Она подарки будет разворачивать, ничего не заметит.
— А если заметит?
— А если заметит, — голос Нины Павловны стал жёстким, — то мы её убедим, что так надо. Или ты не мужик?
Я слушала и чувствовала, как злость снова поднимается внутри. Но теперь это была не та горячая, слепая злость, что вчера. Теперь это был холод. Расчётливый, тяжёлый, как камень.
Я тихонько отошла от двери, вернулась в кресло и взяла книгу. Через пять минут Игорь вошёл в гостиную.
— Не спишь? — спросил он, подходя и садясь на подлокотник моего кресла. — Устала?
— Немного, — ответила я, не поднимая глаз от страницы.
— Ань, — он взял меня за руку. — Ты не обижайся на маму. Она же помочь хочет. У неё сердце болит за нас.
Я подняла глаза и посмотрела на него. Мой муж. Отец моего ребёнка. Слабый человек, который завтра будет уговаривать меня подписать какую-то бумагу под шумок новогоднего застолья.
— Я не обижаюсь, — сказала я тихо. — Я всё понимаю.
Он обрадовался, наклонился и поцеловал меня в щёку.
— Вот и умница. Я пойду спать, устал сегодня.
— Иди.
Он ушёл, а я осталась сидеть. Книга лежала на коленях раскрытая, но я не видела букв. Я смотрела в окно на тёмное небо и думала.
Завтра они поедут в город. Нина Павловна — к риелтору, Даша — в музей. А я скажусь больной и останусь дома. А потом поеду в банк к Володе Смирнову. И узнаю, что там за счёт оставил мне папа.
А дальше — посмотрим. Дальше будем играть по-крупному.
Я встала, погасила свет и пошла в спальню. Игорь уже спал, разметавшись на кровати. Я легла с краю, отвернулась к стене и закрыла глаза.
Спать не хотелось. Хотелось действовать. Но я знала: всему своё время. Моё время ещё придёт.
Утро субботы началось с того, что я притворилась больной.
Это было нетрудно — после бессонной ночи лицо у меня и правда было серым, под глазами залегли тени, и голос звучал хрипло. Я вышла к завтраку в старом халате, кутаясь в шерстяной платок, и демонстративно покашляла в кулак.
— Ой, мамочки, — сказала Даша, глядя на меня с тревогой. — Ты заболела?
— Похоже на то, — ответила я, садясь за стол и пододвигая к себе чашку с чаем.
Нина Павловна окинула меня быстрым оценивающим взглядом. Я видела, как она сканирует моё лицо, пытаясь понять, настоящая болезнь или подделка. Но я постаралась выглядеть максимально убедительно: плечи опущены, движения вялые, глаза потухшие.
— Температура есть? — спросила свекровь.
— Ещё не мерила. Но голова раскалывается, и в горле дерёт.
— Ну, тогда сиди дома, — сказала Нина Павловна таким тоном, будто оказывала мне огромное одолжение. — Мы с Дашей сами съездим. Даже лучше — отдохнёшь, наконец. А то вечно ты как заведённая.
— Мам, а ты точно одна справишься? — спросила Даша, с надеждой глядя на меня. — Может, мы в другой раз?
— Другого раза не будет, — отрезала свекровь. — Я уже билеты в музей заказала. И потом, мы ещё по магазинам пройдёмся, тебе одежду надо посмотреть. Растёшь быстро, всё мало.
Даша вздохнула, но спорить не стала. Я погладила её по голове и сказала тихо:
— Всё хорошо, дочка. Съездите, развлечётесь. А я полежу, к вашему приезду оклемаюсь.
Через полчаса они ушли. Я стояла у окна и смотрела, как Нина Павловна, прямая и статная, ведёт Дашу за руку к остановке. Дочь оглянулась, помахала мне. Я помахала в ответ и задернула занавеску.
Как только они скрылись из виду, я скинула халат и через пять минут уже была одета в джинсы, свитер и тёплую куртку. Папино письмо лежало во внутреннем кармане, прижатое к сердцу. Я выскользнула из дома, заперла дверь и быстрым шагом направилась к остановке.
Автобус пришёл быстро. Я устроилась у окна и всю дорогу смотрела на проплывающие мимо дома, деревья, остановки. В голове крутилась одна мысль: только бы успеть до их возвращения. Только бы Володя Смирнов оказался на месте.
Банк «Прогресс» я нашла сразу — большое трёхэтажное здание из стекла и бетона на центральной улице. Внутри пахло кофе и пластиком, играла тихая музыка, за стойками сидели девушки в одинаковых синих жилетках. Я подошла к окошку информации.
— Мне нужен Владимир Семёнович Смирнов, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Вы записаны? — спросила девушка, не поднимая глаз от компьютера.
— Нет. Но я по личному делу. Он друг моего отца.
Девушка наконец подняла на меня взгляд, что-то оценила для себя и набрала номер.
— Владимир Семёнович, к вам посетительница. Говорит, по личному делу. Дочь вашего знакомого. — Она послушала ответ и кивнула. — Пятый этаж, кабинет пятьсот восемь.
Я поднялась на лифте, нашла нужную дверь. Постучала.
— Войдите, — раздалось изнутри.
Я открыла дверь и вошла. Кабинет был большой, светлый, с огромным окном во всю стену. За столом сидел мужчина лет шестидесяти, плотный, седой, в очках в тонкой металлической оправе. Он смотрел на меня поверх очков, и в этом взгляде было что-то знакомое, тёплое.
— Здравствуйте, — сказала я, закрывая за собой дверь. — Вы Владимир Семёнович?
— Да. А вы, стало быть, Лёнина дочка? Анна?
— Да. Откуда вы знаете?
— Похожи вы на отца, — он улыбнулся и встал из-за стола. — Очень похожи. Глаза его, добрые. Садитесь, Аня. Чаю хотите?
— Нет, спасибо. Я ненадолго, если можно. Мне папа перед смертью письмо оставил, про вас написал. Про счёт какой-то.
Владимир Семёнович кивнул, снова сел в своё кресло и сложил руки на столе.
— Я знаю. Лёня приходил коему лет пять назад, незадолго до... Ну, ты понимаешь. Попросил открыть счёт на твоё имя и положил туда деньги. Сказал, что для дочки копил, а отдавать боится, потому что зятю не доверяет. Сказал, что ты добрая слишком и тебя обидеть могут. Велел проследить, чтобы деньги достались только тебе, когда понадобятся.
У меня защипало в глазах. Я отвернулась к окну, чтобы не показать слёз.
— Сколько там? — спросила я, справившись с голосом.
— Четыреста двадцать тысяч. Рублей, не долларов.
Я ахнула. Четыреста двадцать тысяч! Откуда у папы такие деньги? Он всю жизнь скромно жил, после завода перебивался случайными заработками...
— Папа... — прошептала я. — Откуда?
— Он мне рассказывал, — Владимир Семёнович снял очки и принялся протирать их платком. — Когда завод закрыли, им задолженность по зарплате выплатили не деньгами, а векселями. Люди те бумажки за копейки продавали, а Лёня не продал. Ждал. И дождался — через несколько лет их обменяли на акции одного предприятия, а то предприятие потом выкупили, и акции подорожали. Он умный был, твой отец. Не просто инженер, а голова.
Я слушала и не верила. Папа никогда не рассказывал об этом. Он вообще был скромным, не любил хвастаться.
— Деньги ваши лежат, — продолжал Владимир Семёнович. — На счету, проценты капают. Можете снять в любой момент. Но я так понимаю, раз вы пришли, что-то случилось?
Я кивнула, снова промокнула глаза платком и рассказала всё. Про свекровь, про подслушанный разговор, про то, что они хотят оформить дом на себя и выставить меня за дверь. Про Игоря, который оказался слабаком и маменькиным сынком.
Владимир Семёнович слушал молча, только хмурился всё сильнее. Когда я закончила, он тяжело вздохнул.
— Эх, Аня, Аня. Папа твой прав был. Чуяло его сердце. — Он помолчал. — Что ты думаешь делать?
— Не знаю, — честно призналась я. — Хотела у вас совета спросить. Вы юристом, кажется, работали раньше?
— Был грех, — усмехнулся он. — В девяностые в юридической конторе подвизался, потом в банк ушёл. Но навыки остались. Рассказывай всё по порядку, про дом, про документы.
Я рассказала. Дом мы строили в браке, но земля была куплена до свадьбы, на деньги, которые я выручила от продажи папиной квартиры в райцентре после его смерти. Игорь тогда вложил свои сбережения в стройку, но основная сумма — моя, папина. Вот только доказательств нет. Деньги я передала Игорю наличными, расписок не брала. Дура.
— Плохо, — сказал Владимир Семёнович. — Но не безнадёжно. Если земля оформлена на тебя до брака — это уже хорошо. А дом, построенный в браке, считается совместной собственностью, но твой вклад можно попробовать доказать. Свидетели нужны, документы, чеки.
— Какие чеки? Я всё покупала на рынках, у частников. Чеки не брала.
— Ну, это проблема. — Он задумался. — Слушай, Аня, я тебе помогу, чем смогу. У меня есть знакомый нотариус на пенсии, старый друг, Валентин Сергеевич. Он в таких делах собаку съел. Съезди к нему, он подскажет, что делать. Только не тяни. Если они правда хотят оформить дарственную или продажу, времени у тебя мало.
— А как его найти?
— Я позвоню, договорюсь. Дам тебе адрес. Только будь осторожна. Если твоя свекровь узнает, что ты с нотариусом встречаешься, — всё, конспирация коту под хвост.
— Я осторожно, — пообещала я.
Владимир Семёнович записал на листочке адрес и телефон, протянул мне.
— Держи. Валентин Сергеевич живёт на окраине, в частном доме. Скажешь, что от меня. И вот ещё что, Аня. Деньги твои я пока поберегу. Если что — они у тебя есть, это твоя подушка. Но не снимай все сразу, это вызовет вопросы. Лучше приходи, если нужно будет, я помогу снять частями.
— Спасибо вам огромное, — я встала и поклонилась. — Вы не представляете, как вы меня выручили.
— Лёню вспомни, — он тоже встал и протянул мне руку. — Он хороший был человек. Я его память чту. Иди, дочка. И держи меня в курсе. Если что — звони в любое время.
Я вышла из банка и глубоко вдохнула. На душе стало чуточку легче. У меня есть деньги. У меня есть союзник. И скоро будет совет от опытного нотариуса. Я не одна.
До возвращения Нины Павловны оставалось часа два. Я решила не терять времени и поехать к Валентину Сергеевичу прямо сейчас. Тем более что его дом был на окраине, почти у выезда из города.
Я поймала такси — автобусы туда ходили редко — и через полчаса уже стояла у калитки небольшого деревянного дома с резными наличниками. Снег на дорожках был чисто выметен, из трубы вился дымок. Я постучала.
Дверь открыл сухонький старичок в очках и тёплой жилетке поверх рубашки. Он смотрел на меня внимательно, изучающе.
— Валентин Сергеевич? — спросила я. — Меня Владимир Семёнович направил. Сказал, вы можете помочь советом.
— А, Володя звонил уже, — кивнул старичок и отступил в сторону. — Проходи, дочка, раздевайся. Чай будешь?
— Буду, — согласилась я, потому что продрогла в своей лёгкой куртке.
В доме было тепло и пахло сушёными травами. Мы прошли на кухню, такую же старомодную, как и весь дом, — с большой русской печью, деревянным столом и вязаными половичками на полу. Валентин Сергеевич налил мне чаю в большую кружку с петушками, пододвинул вазочку с сушками.
— Рассказывай, — сказал он, усаживаясь напротив.
Я рассказала всё заново, уже в третий раз за этот день. Но повторять было нетрудно — с каждым разом история укладывалась в голове чётче, обрастала деталями. Валентин Сергеевич слушал молча, изредка задавая вопросы. Где именно участок, как оформлен, были ли у Игоря деньги на стройку, знал ли кто-нибудь о папиных деньгах.
— Свидетели нужны, — сказал он наконец. — Те, кто видел, что ты деньги вкладывала. Рабочие, соседи, друзья.
— Рабочие были, но они все приезжие, я даже имён не помню. Соседи... Напротив бабка живёт, тётя Зина. Она видела, как я с утра до ночи на стройке торчала, как материалы принимала, как с рабочими ругалась. Может, она?
— Соседка — хороший свидетель, если не заинтересована. А она как, не под статью?
— Тётя Зина? Да она всю жизнь в своём доме живёт, никому зла не делает. Одинокая, правда. Мы с ней иногда разговариваем, я ей то пирожков отнесу, то молока.
— Отлично. — Валентин Сергеевич кивнул. — Поговори с ней. Объясни ситуацию. Если она согласится подтвердить, что ты в стройку вкладывалась, — это уже кое-что. А лучше — чтобы запомнила, как ты деньги Игорю передавала. Или как он говорил при ней, что строитесь на твои.
— Я попробую.
— И ещё. Попытайся найти какие-нибудь бумаги. Квитанции, чеки, расписки. Может, что-то завалялось. Если нет — придётся рассчитывать на свидетелей и на то, что твой муж сам признает твой вклад. Но на это, я так понимаю, надежды мало.
Я горько усмехнулась.
— Мало.
— Значит, будем исходить из худшего. — Валентин Сергеевич отхлебнул чай. — Главное — не паникуй. Суд — дело долгое, но если у тебя будут свидетели и хоть какие-то доказательства, шансы есть. К тому же, земля твоя добрачная — это уже серьёзный козырь. Они не смогут её отобрать, а дом без земли мало что стоит.
— А что мне делать сейчас?
— Сейчас — ничего. Жди, наблюдай, собирай информацию. Пусть они думают, что ты ничего не знаешь. Если начнут давить, не подписывай ничего, не глядя. Никаких бумаг. Даже если Игорь будет просить. Говори, что надо юристу показать, что не понимаешь. Тяни время.
— У меня до января, — сказала я. — Они хотят на Новый год всё оформить.
— Вот и хорошо. У тебя почти месяц. Месяц — это много. За месяц можно горы свернуть. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Ты сильная, я вижу. Не сдашься. Лёнина дочь.
Я улыбнулась сквозь слёзы. Упоминание отца снова кольнуло сердце, но теперь это был не только страх и боль, а ещё и гордость. Я его дочь. Я справлюсь.
Мы попрощались. Валентин Сергеевич проводил меня до калитки и на прощание сказал:
— Если что — приходи, не стесняйся. Помогу, чем смогу. И Володя тоже. Не одна ты.
Я поехала обратно в город, а оттуда — домой. В маршрутке смотрела в окно и думала. Теперь у меня есть план. Теперь я знаю, что делать. Маленькими шагами, осторожно, но верно.
Когда я вошла в дом, было уже около четырёх. Нина Павловна и Даша ещё не вернулись. Я разделась, натянула свой старый халат, легла на диван и укрылась пледом. Сердце колотилось, как после марафона, но я заставила себя дышать ровно и успокоиться.
Через полчаса хлопнула входная дверь.
— Мам, мы приехали! — закричала Даша и влетела в комнату. — Ты как? Мы тебе гостинцев привезли!
Она бросилась ко мне, чмокнула в щёку и сунула в руки большой пакет с пряниками.
— Спасибо, доча, — сказала я, прижимая её к себе. — Рассказывай, как съездили?
— Здорово! В музее динозавры были, огромные! И бабушка мне платье купила, красивое-красивое! И туфли! И ещё шоколадку!
В дверях появилась Нина Павловна. Она сняла пальто, прошла в комнату и окинула меня взглядом.
— Поправляешься? — спросила она. Голос звучал нейтрально, но в глазах я уловила подозрение.
— Легче, — ответила я, слегка кашлянув. — Витамины пью.
— Ну-ну. Мы тут с Дашей по магазинам прошлись, я кое-что присмотрела. Для дома. Потом покажу.
Она вышла, а я переглянулась с Дашей. Дочь пожала плечами и убежала в свою комнату разбирать покупки.
Вечером я под каким-то предлогом выскользнула во двор. Тётя Зина, как обычно, сидела у себя на скамейке, закутанная в пуховый платок.
— Здравствуйте, тётя Зина, — сказала я, присаживаясь рядом. — Холодно сегодня.
— Холодно, Анюта, холодно, — закивала старушка. — А ты чего вышла, больная же?
— Я не больная, тётя Зина, — тихо сказала я. — Это я притворилась. Мне поговорить с вами надо. Очень серьёзно.
Она посмотрела на меня внимательно, своими выцветшими, но всё ещё зоркими глазами.
— Говори, дочка. Я слушаю.
Я рассказала ей всё, почти без утайки. Про свекровь, про заговор, про дом. Тётя Зина слушала, и лицо её становилось всё суровее.
— Ах ты ж, ироды, — сказала она, когда я закончила. — Дом отобрать хотят? Да ты ж здесь каждый кирпичик своими руками! Я помню, как ты тачки с раствором катала, как с работягами ругалась. Ироды, одно слово.
— Тётя Зина, вы могли бы, если что, подтвердить, что я строила? Что деньги вкладывала?
— А то! — старушка даже обиделась. — Конечно, подтвержу! Я старая, мне терять нечего. А им, поганцам, пусть стыдно будет. Ты только скажи, когда надо, я приду и всё расскажу. Всё, как было.
Я обняла её, чуть не плача.
— Спасибо вам, тётя Зина. Вы не представляете, как вы меня выручаете.
— Ладно, ладно, — проворчала она, но по глазам было видно, что ей приятно. — Ты, главное, не сдавайся. Они думают, что баба — дура, а баба, она, может, похитрее мужика будет. Ты давай, держись.
Я вернулась в дом. Нина Павловна сидела в гостиной и листала какой-то журнал. При моём появлении она подняла голову.
— Гуляла? — спросила она.
— Воздухом дышала, — ответила я. — Полезно для здоровья.
Она ничего не сказала, только поджала губы и снова уткнулась в журнал. Я прошла в спальню, легла на кровать и закрыла глаза.
Теперь у меня были союзники. Старый друг отца, опытный нотариус и тётя Зина, которая всё видела и всё запомнила. Теперь я не одна.
За стеной тихо переговаривались Нина Павловна и вернувшийся с работы Игорь. Я прислушалась, но слов разобрать не могла. Да и не хотелось. Пусть шепчутся, пусть строят свои планы. Мои планы теперь ничуть не хуже.
Я повернулась на бок и провалилась в глубокий, спокойный сон. Впервые за много дней — без сновидений.
С того дня, как я побывала в банке и у Валентина Сергеевича, прошла неделя. Неделя, которая растянулась в бесконечность. Я жила как на иголках, каждую минуту ожидая подвоха, каждым вечером прислушиваясь к шёпоту на кухне. Но заговорщики вели себя тихо. Нина Павловна больше не устраивала ночных совещаний при мне, а Игорь ходил задумчивый и всё время отводил глаза.
Я продолжала притворяться больной. Точнее, я играла роль женщины, которая медленно идёт на поправку, но всё ещё слаба и немного рассеяна. Это позволяло мне не участвовать в бурной деятельности свекрови, которая с каждым днём осваивалась в моём доме всё увереннее. Она переставила мебель в гостиной, выбросила мои старые занавески и повесила свои, привезённые из Москвы, — тяжёлые, бордовые, с золотыми кистями. Я молчала. Я улыбалась. Я кивала.
Но внутри у меня всё кипело.
Особенно когда я видела, как Нина Павловна возится с Дашей. Она водила её в парк, покупала игрушки, читала ей книги на ночь. И Даша тянулась к ней. Это было естественно — ребёнок всегда тянется к тому, кто дарит подарки и не ругает за двойки. Но я видела и другое: свекровь исподволь настраивала дочь против меня.
— Мама устала, — говорила она, когда я отказывалась идти с ними гулять. — Маме не до тебя, у неё работа. А мы с тобой сами справимся, да, Дашенька?
Или:
— Твоя мама не умеет так вкусно готовить, как я? Ну ничего, я тебя научу, будешь потом своих детей кормить правильно.
Даша слушала, кивала, а на меня смотрела иногда с таким выражением, будто я и правда была плохой матерью, которая только и умеет, что лежать на диване и пить чай.
Я пыталась разговаривать с дочерью, объяснять, что я не больна, а просто устала, что мне нужно немного отдохнуть. Но Даша отмахивалась:
— Бабушка сказала, что ты всё время на работе, а на меня времени нет. А она со мной играет.
Я сглатывала обиду и молчала. Что я могла сказать? Что бабушка врёт? Что бабушка хочет отобрать наш дом? Ребёнку этого не объяснишь.
Однажды, в середине декабря, случилось то, что заставило меня действовать быстрее.
Я вернулась из магазина и застала Нину Павловну в своей спальне. Она стояла у моего шкафа и рылась в ящике с нижним бельём.
— Что вы делаете? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она обернулась без тени смущения.
— Ищу твою шерстяную кофту, ту, серую. Хотела надеть, а то у меня горло замерзло, а своей тёплой не захватила. Думала, у тебя найдётся.
— В шкафу, на верхней полке, — сказала я. — И вообще, Нина Павловна, мог бы попросить. Я бы сама дала.
— Да ладно, чего уж там, — отмахнулась она и полезла на верхнюю полку. — Мы же свои люди.
Свои люди. Я смотрела на неё и видела, как она шарит руками по моим вещам, перебирает их, оценивает. И вдруг меня осенило: она ищет не кофту. Она ищет что-то другое. Документы, может быть, деньги. Проверяет, что я прячу.
Я молча вышла из спальни и прикрыла дверь. Сердце колотилось где-то в горле.
Вечером того же дня я поднялась на чердак.
Давно я там не была. С тех пор, как мы переехали, на чердак сваливали всё, что жалко выбросить: старые вещи, книги, какие-то ящики. Я знала, что там есть и папины вещи — после его смерти я перевезла к себе немногое, что осталось от его холостяцкой квартиры. Фотографии, документы, старая одежда. Всё это лежало в двух больших картонных коробках, перетянутых скотчем.
Я зажгла фонарик на телефоне, прикрыла за собой люк и огляделась. Чердак встретил меня запахом пыли и сухого дерева. В углах висела паутина, на полу валялись мышиные какашки. Я подошла к коробкам, присела на корточки и начала разматывать скотч.
Первая коробка была с одеждой. Старые папины рубашки, свитер, который я сама ему связала когда-то, зимняя шапка. Я отложила её в сторону — сердце сжалось. Во второй коробке лежали книги, бумаги, фотографии. Я перебирала их осторожно, боясь порвать. Папины дипломы, трудовая книжка, какие-то справки. Фотографии: он с мамой, молодые, счастливые; он с друзьями на рыбалке; я маленькая, с бантами, на школьной линейке.
Я перебирала и перебирала, и вдруг пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Это была старая, облезлая шкатулка из-под конфет, которую папа использовал для хранения мелочей. Я открыла её. Внутри лежали часы, которые он носил, и несколько писем в пожелтевших конвертах.
Я развязала тесёмку на одном из них. Письмо было адресовано мне. Папиным почерком. Я узнала его сразу — мелкие, убористые буквы, немного дрожащие, словно писал их человек с больным сердцем.
«Доченька, если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. И значит, тебе нужна помощь. Я всегда знал, что жизнь твоя будет нелёгкой, потому что ты добрая и доверчивая, как мать. А добрых и доверчивых в этом мире обижают.
Я не богатый человек, но кое-что для тебя припас. Когда я работал на заводе, у меня был друг, Володя Смирнов. Мы с ним вместе начинали, вместе вкалывали, вместе детей крестили. После развала завода Володя ушёл в коммерцию и разбогател. А я остался при своих. Но Володя друзей не забывал.
Он помог мне открыть счёт в банке, где сам работал. Я положил туда немного, копил потихоньку. Думал, на свадьбу тебе подарю. Но потом увидел твоего Игоря и понял: не нужен ему мой подарок. Ему нужна ты, а с тобой и всё остальное. Или мне так показалось. Не знаю.
Короче, дочка, счёт этот оформлен на тебя. Лежит в банке „Прогресс“, филиал на улице Ленина. Володя Смирнов там до сих пор работает, кажется, начальником отдела. Найди его, он поможет. Деньги там небольшие, но на первое время хватит.
И ещё. Игорь твой — не злой человек. Но он слабый. А слабые мужчины опаснее злых, потому что за них всё решают другие. Будь с ним осторожна. И себя береги.
Целую. Папа».
Я перечитала письмо три раза. Пальцы дрожали, по щекам текли слёзы. Папа, милый папа, ты даже оттуда меня прикрыл. Как же ты вовремя.
Я уже знала об этом счете, но держать в руках письмо, написанное его рукой, было совсем другим. Я прижала его к груди и замерла, слушая, как колотится сердце.
Под письмом лежал ещё один листок, машинописный. Это была выписка из банка, подтверждающая открытие счёта на моё имя и зачисление суммы. Дата была проставлена пять лет назад, за месяц до папиной смерти.
Значит, всё правда. Деньги есть. Они лежат и ждут меня.
Я аккуратно сложила письмо и выписку во внутренний карман куртки. Встала и тут же села обратно — ноги не держали. Я смотрела на папины вещи и чувствовала, как он здесь, рядом. Как будто он стоит за спиной и тихо говорит: «Не бойся, дочка. Я здесь».
Я просидела на чердаке, наверное, с час. Перебрала все бумаги, все фотографии. Нашла ещё несколько писем, но они были от мамы, из молодости. Я сложила их обратно, решив, что почитаю потом, когда будет время. Сейчас надо было возвращаться — скоро приедет Даша из школы, а Нина Павловна начнёт искать меня.
Я спустилась вниз, привела себя в порядок, умылась, чтобы не было видно слёз. Спрятала письмо в тайник, который устроила в старом чемодане на антресолях. Чемодан был мой, ещё девический, с наклейками из разных городов. Туда Нина Павловна точно не полезет — он пыльный и неприметный.
Вечером, когда Игорь вернулся с работы, Нина Павловна устроила семейный ужин. Достала свои французские кастрюли, наготовила гору еды. За столом она сияла, подкладывала Даше лучшие куски, рассказывала, какие они завтра пойдут в театр, в город, на детский спектакль.
— Я уже билеты заказала, — говорила она. — В ложу, конечно, чтобы ребёнку было всё видно. Дашенька, ты будешь в новом платье, том, что мы купили. Аня, ты с нами?
— Нет, я, наверное, останусь, — ответила я, как всегда.
— Ну и правильно, — кивнула свекровь. — Отдыхай, восстанавливайся. Мы сами справимся.
Даша посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление, но тут же пропало. Она улыбнулась бабушке и принялась уплетать ужин.
После ужина Игорь ушёл в гараж, Нина Павловна устроилась перед телевизором, а я пошла в комнату к Даше. Она сидела на кровати и читала книжку, которую подарила ей бабушка.
— Доченька, — сказала я, садясь рядом. — Можно с тобой поговорить?
— Ага, — ответила она, не отрываясь от книги.
— Ты как вообще? Не скучаешь по мне?
— Не-а, — пожала плечами Даша. — Ты всё время болеешь. А бабушка со мной играет и гуляет. И вкусно готовит.
— Я тоже готовлю вкусно, — тихо сказала я.
— Ну, не так, — Даша наконец отложила книгу и посмотрела на меня. — Бабушка говорит, что ты всё время на работе и что у тебя нет времени на готовку. И что я расту неправильно, потому что ты меня не развиваешь. А она меня развивает.
У меня защипало в глазах.
— Даша, бабушка… она не совсем права. Я тебя очень люблю. И я всегда старалась для тебя. Просто сейчас мне правда тяжело.
— Тяжело, тяжело, — передразнила Даша. — Ты всегда так говоришь. А бабушка говорит, что если человек любит, он найдёт время. А ты не находишь.
Я хотела возразить, но поняла, что любые слова сейчас будут бесполезны. Нина Павловна уже обработала дочь, вложила в её голову свои мысли. Чтобы переубедить Дашу, нужно время, а времени у меня не было.
— Ладно, — сказала я. — Читай. Спокойной ночи.
Я поцеловала её в макушку и вышла. В коридоре столкнулась с Ниной Павловной. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с торжеством.
— Разговаривала с дочкой? — спросила она. — Ну и как?
— Нормально, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ты не обижайся на неё, — усмехнулась свекровь. — Дети — они как флюгеры. Куда ветер дует, туда и поворачиваются. А ветер сейчас от меня. Потому что я даю ей то, что нужно: внимание, заботу, подарки. А ты что даёшь? Усталость и вечные проблемы.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Я даю ей любовь. Настоящую. Без условий.
— Любовь, — фыркнула Нина Павловна. — Любовью сыт не будешь. Ладно, иди спать. Завтра у нас трудный день.
Она развернулась и ушла в свою комнату, а я осталась стоять в коридоре, глядя на её прямую, гордую спину.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и думала. О папе, о его письме, о Даше, о том, как всё запуталось. Рядом посапывал Игорь. Я смотрела на него и пыталась понять, любила ли я его когда-нибудь по-настоящему или это была просто иллюзия, которую я сама себе создала.
Под утро я всё-таки задремала. И приснился мне папа. Он стоял на пороге нашего дома, молодой, весёлый, в своей любимой кепке, и улыбался.
— Не бойся, дочка, — сказал он. — Всё будет хорошо. Ты сильная. Ты справишься.
Я проснулась с ощущением, что он действительно был здесь. В комнате было тихо, только за окном начинался рассвет.
Я встала, подошла к окну. За стеклом падал снег — первый в этом декабре. Крупные, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, укрывая землю белым одеялом.
Я посмотрела на чемодан на антресолях. Внутри него, под старой одеждой, лежало папино письмо и выписка из банка. Моё оружие. Моя защита.
Я улыбнулась и пошла будить Дашу в школу. Сегодня я не буду притворяться больной. Сегодня я начну действовать.