Женщина в темно-бежевом тренче шла по нечетной стороне Лиговского проспекта. В правой руке она несла плотный крафтовый пакет из пекарни, внутри которого лежали четыре груши и ржаной хлеб. Ветер мел по асфальту сухие каштановые листья. В левом кармане ее тренча лежал тяжелый кусок металла — бронзовая мебельная ручка в форме резного листа плюща. Женщина остановилась у пешеходного перехода, ожидая зеленого сигнала светофора. Возле тротуара затормозил серый седан. Дверь открылась. На асфальт ступил мужчина в черном пальто.
Женщиной была я. Мужчиной был Максим. Мой бывший муж.
Семь лет, четыре месяца и двенадцать дней. Именно столько времени прошло с нашей последней встречи. Максим сделал два шага навстречу. Кожа на его лице приобрела сероватый оттенок, под глазами залегли глубокие тени. Линия роста волос отступила на несколько сантиметров назад.
– Кира, – произнес он. Голос звучал глухо, перекрываемый шумом проезжающего мимо трамвая. – Не уходи. Я ждал тебя здесь два часа.
Семь лет назад, четырнадцатого октября, я стояла в прихожей своей квартиры с дорожным чемоданом. Квартира занимала девяносто шесть квадратных метров в доме дореволюционной постройки. На полу лежал оригинальный дубовый паркет, отреставрированный вручную мастерами из гильдии. Стены были очищены до исторического красного кирпича и покрыты матовым лаком. В гостиной стоял массивный диван-честерфилд из потертой коньячной кожи и винтажное кресло с широкими деревянными подлокотниками. Это кресло Максим купил на антикварном аукционе за всю свою квартальную премию. Он привез его ночью, перевязанное красным бантом, и сказал: «Твой дом должен быть идеальным».
Я улетала в командировку в Милан на восемнадцать дней. Максим оставался в Петербурге. Ключи от квартиры находились у него.
Максим стоял на тротуаре, преграждая путь к пешеходному переходу.
– Мама в больнице, – сказал он. Пальцы его правой руки нервно теребили пуговицу на пальто. – Обширный инсульт. Правая сторона парализована. Она почти не говорит, но постоянно плачет. Врач пускает только на пятнадцать минут. Она просит тебя приехать. Она хочет извиниться.
Второго ноября того года самолет приземлился в Пулково. Желтое такси остановилось у моего подъезда в четырнадцать ноль-ноль. Ключ повернулся в замке. Металлическая дверь открылась.
В нос ударил густой, химический запах персикового освежителя воздуха, смешанный с ароматом свежего обойного клея и дешевого пластика.
Мои пальцы автоматически сложили бумажный чек из такси в ровный квадрат. Раз, два, три. Я шагнула в коридор.
Исторического красного кирпича больше не существовало. Стены были заклеены виниловыми обоями нежно-салатового цвета с блестящим тиснением в виде крупных розовых бутонов. На дубовом паркете лежал светлый линолеум с рисунком, имитирующим дешевый мрамор. Края линолеума заходили на пластиковые плинтуса с торчащими шляпками саморезов.
В центре гостиной, на месте кожаного честерфилда, стоял угловой велюровый диван ярко-оранжевого цвета. Напротив него возвышалась модульная стенка из прессованных опилок цвета «миланский орех».
Из кухни вышли двое. Светлана Борисовна, мать Максима, держала в руках большое круглое блюдо. На блюде возвышался ее фирменный медовик, состоящий из двенадцати тонких коржей. Лицо Светланы Борисовны блестело от пота и радостного напряжения. Позади нее стоял Максим.
– Сюрприз! – громко, с театральным воодушевлением произнесла Светлана Борисовна. – Добро пожаловать в настоящий дом!
Я молча смотрела на линолеум. Светлана Борисовна поставила медовик на новый стеклянный журнальный столик с хромированными ножками.
– Кирочка, ну что ты молчишь? Дар речи потеряла от радости? – она всплеснула руками. – Мы с Максиком две недели тут спины гнули! Твоя квартира была похожа на склеп. Темнота, кирпичи эти страшные, как в подвале, мебель старая, потертая. Разве может молодая семья жить в таких условиях? Разве сюда можно принести ребенка? Женщине нужно светлое гнездышко! Уют!
Мои глаза зафиксировали три детали. Первая – мелкая желтая строительная пыль, густым слоем осевшая на черном выключенном экране телевизора. Вторая – монотонный звук капающего крана на кухне, который раньше никогда не протекал. Третья – геометрический узор на новых полиэстеровых шторах странным образом складывался в физиономии мелких, злых гномов.
– Где мои вещи? – произнес мой голос. Ровно, без обертонов.
– Ой, да мы этот хлам на помойку вынесли! – отмахнулась Светлана Борисовна, поправляя ситцевый фартук. – Ребята-грузчики всё забрали. И диван твой облезлый, и комод почерневший, и кресло это скрипучее. Ты не переживай, мы всё новое купили! Вот, стенка «Гармония», диван раскладывается, ящик для белья огромный есть. Я свои пенсионные накопления сняла, двести тысяч добавила, чтобы вам праздник сделать! Семья должна помогать друг другу.
Я перевела взгляд на Максима.
– Ты позволил ей выкинуть мои вещи.
Максим сделал шаг вперед. На его лице появилось выражение снисходительной усталости.
– Кира, ну не начинай. Мама старалась. Она две недели тут на стремянке лазила, обои клеила, чтобы тебе сюрприз сделать. Это всего лишь вещи. Деревяшки и тряпки. Зато теперь тут светло и чисто. Нормальный, человеческий ремонт. Скажи спасибо, человек здоровье положил ради нашего уюта. Ты вечно недовольна, вечно тебе всё не так. Будь проще.
Ветер на Лиговском проспекте усилился. Мелкие капли дождя начали падать на серый асфальт, оставляя темные круглые пятна.
– Моя жизнь пошла под откос после нашего развода, – говорил Максим, стоя под дождем без зонта. Вода скапливалась на воротнике его черного пальто. – Новая жена постоянно пилила меня из-за денег. Мы развелись год назад. А мама... мама всё время вспоминает ту квартиру. Она говорит, что Бог ее наказал за то, что она влезла в чужой дом. Кира, поехали со мной в больницу. Просто постой рядом с ее кроватью. Ей нужно твое прощение, чтобы спокойно уйти.
В тот день, второго ноября, Светлана Борисовна подошла к оранжевому дивану и похлопала по велюровой обивке.
– Садись, Кирочка. Сейчас чайник закипит, будем торт резать. Уютно же, правда?
Я не стала садиться. Я подошла к окну. На пластиковом подоконнике лежала единственная вещь, уцелевшая от моего старого интерьера. Это была тяжелая бронзовая ручка в форме листа плюща. Она отвалилась от моего антикварного комода конца девятнадцатого века, когда его, очевидно, тащили через дверной проем. Рабочие просто оставили деталь на окне.
Я взяла бронзовый лист плюща в руку. Металл холодил кожу.
– У вас есть пятнадцать минут, – произнес мой голос.
Максим нахмурился.
– В смысле? Куда мы должны собираться?
– На выход, – я посмотрела на настенные часы. Это были новые часы в дешевом пластиковом корпусе с изображением крупных подсолнухов. – Пятнадцать минут. Собираете свои вещи и покидаете мою квартиру. Навсегда.
Светлана Борисовна ахнула. Лицо ее пошло красными пятнами, контрастирующими с салатовыми обоями.
– Ты... ты выгоняешь родную мать мужа?! После того, как я горбатилась тут ради вас?! Да ты неблагодарная дрянь! Максик, ты слышишь, что она несет?!
Максим побагровел. Он сжал кулаки и сделал резкий шаг ко мне.
– Ты совсем с ума сошла от своей гордыни? Ты сейчас же извинишься перед матерью! Это и мой дом тоже! Я здесь живу!
Я достала из кармана тренча телефон. Набрала номер.
– Служба вскрытия и замены замков, – произнес диспетчер на другом конце провода.
– Добрый день. Мне нужна срочная замена двух дверных замков. Адрес...
Максим выхватил телефон из моей правой руки. Аппарат ударился о светлый линолеум и отлетел под оранжевый диван.
– Никто никуда не пойдет! – заорал он. – Ты будешь жить здесь, в нормальных условиях, и скажешь матери спасибо!
Я не стала вступать в физическую борьбу. Я молча подошла к шкафу в коридоре. Достала дорожную сумку Максима. Открыла дверцу секции и начала методично, не глядя, сбрасывать в сумку его куртки, свитера, обувь.
Светлана Борисовна кричала проклятия, хватаясь за левую сторону груди. Максим пытался вырвать у меня сумку, но я брала следующий плотный пакет для мусора и скидывала туда его рубашки. Мои движения были механическими, ровными, не поддающимися остановке.
Через двадцать минут они стояли на лестничной клетке. Светлана Борисовна рыдала в голос, прислонившись спиной к бетонной стене. Максим держал в руках спортивную сумку и два пластиковых пакета. В его глазах читалось абсолютное, глухое непонимание происходящего. Он не считал себя соучастником преступления. Он искренне верил, что стал жертвой беспричинной женской неадекватности.
Я закрыла металлическую дверь. Щелкнула задвижкой.
Медовик остался стоять на стеклянном столике. Я взяла круглое блюдо, подошла к мусорному ведру под раковиной и перевернула его. Двенадцать медовых коржей с глухим влажным звуком упали на дно пластикового пакета.
Капли дождя стекали по лицу Максима. Трамвай со звоном проехал мимо, обдав тротуар мелкой водяной пылью.
– Я всё понял, Кира, – произнес он, глядя прямо на меня. – Мы поступили как варвары. Я был слепцом. Мама просит прощения. Я прошу прощения. Дай нам шанс всё исправить. Поехали в палату.
Я смотрела на его мокрое пальто. На глубокие морщины вокруг рта.
Я опустила левую руку в карман своего тренча.
Семь лет назад я забрала этот предмет с подоконника и положила в карман. С тех пор он лежал в коробке с моими личными документами, а сегодня утром я машинально сунула его в плащ, когда искала ключи.
Я вытащила руку из кармана.
В моей ладони лежал тяжелый бронзовый лист плюща. Металл потемнел от времени, в углублениях рельефа скопилась зеленоватая патина.
Я не произнесла ни слова. Текст не требовался. Извинения не имели физического веса. Прошлое нельзя было переклеить, как виниловые обои.
Я шагнула к Максиму. Он с надеждой подался вперед, приоткрыв рот.
Я протянула руку и опустила бронзовую ручку от антикварного комода прямо в боковой карман его черного пальто. Металл оттянул влажную ткань вниз.
Я обошла Максима с левой стороны. Зеленый сигнал пешеходного светофора зажегся. Я ступила на мокрый асфальт пешеходного перехода и пошла на противоположную сторону проспекта, крепко сжимая крафтовый пакет с четырьмя грушами и ржаным хлебом.