— Ну что, наша "мебель" опять макулатуру принесла? — Голос Игоря Борисовича полоснул по ушам, как ржавая пила по стеклу. Смешок. Сначала один, от него самого, потом жиденький хор за спиной — коллеги, блин.
Я стояла, сжимая в руках пухлую папку с годовым отчетом, и чувствовала, как под ногтями зудит от старой, въевшейся в картон офисной пыли. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я была здесь частью интерьера. Вроде принтера, который вечно зажевывает бумагу, или того хромого фикуса в углу, который никто не поливает. Мой стол — липкий от чьего-то пролитого чая, серый свет из окна в промзоне...
И вдруг внутри что-то щелкнуло. Сухо так. Будто старая кость переломилась. Я посмотрела на свой обломанный ноготь на папке и поняла: либо я сейчас превращусь в труху вместе с этими отчетами, либо... А вот что "либо"? Вы когда-нибудь чувствовали, что ваша жизнь — это просто длинный, нудный список чужих поручений, написанный на туалетной бумаге?
Первый месяц после того "щелчка" я просто наблюдала. Знаете, как это бывает? Когда ты — тень, тебе доверяют самые грязные архивы, потому что "Маша всё стерпит". Игорь Борисович думал, что я копаюсь в пыли, а я копалась в его схемах. Боже, какая же там была безграмотность! Он же — ну, простите за мой французский — в элементарных проводках путался, как первоклассник в шнурках.
К середине второго месяца я уже знала, где у него "дыры", через которые бюджет утекает, как вода в дырявое ведро. А он всё шутил. "Машенька, — говорит, — ты там не задохнись в архиве, нам мебель протирать нечем будет". Смешно ему было. Ну-ну. Я молчала. Только зубы сжимала так, что челюсть сводило — аж до хруста в висках.
К месяцу третьему я выстроила свою структуру. Тихую. Мою. Пока они там в курилке ржали над моими старыми кофтами и обсуждали, что "старая гвардия совсем заплесневела", я переписывала алгоритм всего отдела. Честное слово, я сама от себя не ожидала такой... злости? Нет, это была не злость. Это был азарт. Как у игрока, который знает, что у него в рукаве не просто туз, а вся колода, и он только ждет, когда этот самовлюбленный индюк пойдет ва-банк.
Я приходила раньше всех — когда в офисе еще пахло только озоном от принтеров и застоявшимся воздухом. Уходила позже охранника. Серая мышь в сером пиджаке. Никто и не заметил, что "мебель" начала потихоньку передвигать стены во всей этой их гнилой конторе. Понимаешь, типо... я стала их кровеносной системой, пока они думали, что я просто старый шкаф.
Тот день. Совещание. Приехали учредители из Москвы — важные такие, в костюмах ценой в мою годовую зарплату, с часами, которые светятся ярче, чем моё будущее. Игорь Борисович распинался, размахивал руками, презентацию включил... и вдруг — бац! Тишина. Система зависла. Его хваленые цифры не сходятся, графики полезли куда-то вниз, как тонущие корабли. Московский босс — такой хмурый дядька с глазами как у прокурора, который уже видит тебя за решеткой — стучит ручкой по столу: "Игорь, где аналитика по логистике? Почему кассовый разрыв в три миллиона?". Наш-то побледнел.
Стал пятнами покрываться, как дешевая докторская колбаса на солнце. "Э-э, сейчас, Машенька принесет... Маша!".
И тут я встаю. Спокойно так. Не суечусь. Поправляю юбку. Кладу перед москвичом свою синюю папку. Не ту, "пыльную", а новую, пахнущую свежей типографией. И начинаю говорить. Десять минут. Четко, как выстрелы в тире. Я видела, как у Игоря Борисовича медленно, сантиметр за сантиметром, отвисает челюсть. Глаза выпучил, как у рыбы на прилавке, руки на коленях задрожали так, что стол начал мелко вибрировать. У него пот по лбу потек, прямо в чашку с кофе — кап, кап. Громко так в полной тишине. Он пытался что-то вставить, пискнуть: "Это... это же мой проект, мы с Марией вместе...", но москвич его просто рукой отодвинул. Как назойливую муху. Даже не посмотрел. "Помолчи, Игорь. Женщина дело говорит. И цифры у неё, в отличие от твоих сказок, настоящие". В этот момент я физически почувствовала, как с меня осыпается эта многолетняя офисная пыль. Рот у Борисовича был открыт, а в глазах — пустота и животный страх.
Через неделю приказ вышел. Игоря Борисовича — "на заслуженный отдых по состоянию здоровья". Ну, вы понимаете, вежливо придушили, чтобы без судов и проверок обошлось. А мне... мне предложили его кресло. Вы думаете, я сразу запрыгнула в него и закричала "ура"? Ха! Я выдержала паузу. Две минуты просто смотрела в глаза этому москвичу. А потом посмотрела на свой бывший стол — тот самый, липкий. Теперь на моем месте сидит девочка, молоденькая, глаза испуганные, пальцы в чернилах. Я подошла к ней, положила руку на плечо и сказала: "Никогда не позволяй им называть тебя мебелью. Иначе опилки в голову попадут".
Теперь Игорь Борисович звонит мне. Раз в неделю, стабильно. Просит рекомендацию для какой-то мелкой конторки. Голос такой... заискивающий, тонкий, будто он не бывший директор, а побитая собака. Понимаешь, типо, "Мария Ивановна, мы же столько лет вместе бок о бок, выручите старого товарища...". А я слушаю этот скрежет и улыбаюсь. Твёрдо так. Без тени сомнения. Справедливость — она ведь не в том, чтобы просто отомстить. А в том, чтобы каждый получил по своим заслугам. И теперь он работает... ну, не на меня лично, но в конторе у моих партнеров курьером. Видела его недавно у входа. Ссутулился, папки к груди прижимает, шарф какой-то облезлый. Посмотрел на меня — и глаза отвел. А я мимо прошла. На каблуках.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. И знаете, что самое странное во всей этой истории? Когда я первый раз села в это кожаное кресло директора, я не почувствовала бешеного триумфа. Я почувствовала... тишину. Наконец-то замолчали те часы на стене, которые долбили мне по черепу 15 лет, отсчитывая чужое время. Сейчас у меня свой бизнес. Небольшой, но мой. Мои сотрудники не боятся приносить отчеты и не дрожат перед дверью. Мы пьем нормальный кофе, а не ту бурду из автомата, от которой изжога.
Свекровь — кстати, она тоже была из тех, кто пел мне в уши: "Маша, сиди тихо, ты просто тыл для мужа" — теперь ходит ко мне в офис за консультациями для своего ИП. Приходит, садится на краешек стула — именно на краешек, понимаете? — и молчит. Ждет, пока я закончу разговор по телефону. Теперь молчит уже она. А я смотрю в окно — там не промзона больше, там парк. И солнце не колет глаза противно, оно просто светит. Спокойно так, по-доброму. Вот так и живу. Спустя пять лет я могу сказать — я больше не мебель. Я — архитектор.
Вы спросите: стоило ли оно того — терпеть, глотать пыль и ждать столько лет? А я отвечу: каждый обломанный ноготь о папку-регистратор стоил этой минуты, когда ты выходишь из офиса, вдыхаешь холодный воздух и понимаешь — ты живая. Ты настоящая. Ты сама построила этот мир, а не просто стояла в углу, пока другие его пачкали.
А вы? Вы уже слышите, как внутри вас что-то щелкает, или всё еще ждете, пока вас протрут тряпкой?
Стол. Шершавый, липкий. Ну да, от пролитого чая. Ведь это мой стол. И я. Вот он, мой отчет. Важный, нудный, толстый. Игорь Борисович. Его голос, как скрежет наждачки по стеклу. "Пережиток прошлого". Вот. Смех. Все смеются. Ну, не все. Те, кто сидит дальше. Но я слышу. Слышу, как будто они шепчут мне в ухо. Ведь глаза смотрят на меня. На отчет. Ну, на Игоря Борисовича. Серый свет из окна. Пыль. На мониторе. Вот она, пыль. Хочется смахнуть. Нельзя. Нельзя, потому что я — часть этой пыли. Часть мебели. Полезной, нужной, но невидимой. Вот. Вот моя рука. На папке. Шершавая, с обломанным ногтем. Не моя. Да что ж такое! Чья-то. Внутри — холод. Как будто грудная клетка наполнилась льдом. Ледяные осколки. Тяжесть. Я ничего не чувствую. Ни боли, ни обиды. Ничего. Только вот этот холод. И тиканье часов. Да что ж такое! Каждая секунда — как удар молотком по черепу. Впустую. Вот только. Всё впустую. Ну и? И тут. Свет. Вот это. Лампа над столом. Я смотрю на руку. Снова. И вижу. Прозрачная. Рука. Сквозь неё видно стол. Бумаги. Ну, пыль. Моя рука. Она становится прозрачной. Вот так. Как будто я — призрак. Призрак в офисе. Призрак, который… Мой желудок скрутило. Не от страха. Нет. От чего-то другого. От осознания. Я — мебель. Мебель, которая исчезает. Ну, я — никто. Вот и всё. Да вот. Ноги. Не чувствую. Пол. Линолеум. Холодный. Шершавый. Как и стол. Как и жизнь. Что дальше? Вот вопрос. Что должно случиться, чтобы призрак обрел плоть? Чтобы мебель стала человеком? Я не знаю. Но я чувствую.
— Какая с тебя вообще польза, Леночка?— Игорь. Но вот. Голос. Ведь сверху. Липкий. Как будто патока. А в руках — кружка. Моя кружка. С остывшим чаем. Да вот. Я молчу. Смотрю. Как он льет. Ведь на кактус. Прямо в землю. Чай. С сахаром. Ну да. Мой кактус. Который я растила. На окно. Ну, как растила… Поставила. Поливала раз в неделю. Вот и всё. А теперь — чай. Но вот. В земле. Жжет. Не там. Внутри. Вот это. В груди. И то. Странное жжение. Не обида. Нет. Хочется… Уничтожить. Всё. Сразу. Чтобы не осталось ничего. Ни его. Ни кружки. Ни кактуса. Вот. Ни меня. Ну да. Смотрю. На его лицо. Ведь спокойное.
Довольное. Хорошее. Ну да. Как будто он сделал что-то полезное. Для меня. Я молчу. Не извиняюсь. Просто смотрю. На землю. Чай. И то впитывается в неё. Внутри что-то щелкнуло. Сухо. Как старая кость ломается. Игорь уходит. Даже не смотрит. Просто уходит. А я остаюсь. С кактусом. С чаем. С жжением. В груди. Хватит ли этого жжения, чтобы сжечь всё дотла? Вот вопрос.
Серый свет из окна. Вот только пыль в воздухе. И то висит. Как будто я в аквариуме. И запах дешевого кофе. До сих пор чувствую. Тошнотворный. И тишина. Только тиканье часов на стене. Раздражает. Очень.
Я встаю. Подхожу к окну. Смотрю вниз. На улицу. Машины. Люди. Спешат. Куда-то. Зачем-то. Ведь я? Я никуда не спешу. Мне некуда спешить. Я уже здесь. В этом офисе. В этом аду. И это — моя жизнь. Или… Не моя?
Кружка. Моя кружка. С остывшим чаем. Вот я молчу. Смотрю. Как он льет. Вот. Ну да. На кактус. Прямо в землю. Ну, чай. С сахаром. Да. Мой кактус. Ну да. Который я растила. На окне. Ну, как растила… Поставила. Поливала раз в неделю. Вот и всё. А теперь — чай. В земле. Жжет. Не там. Вот только внутри. Вот это. В груди. Странное жжение. Не обида. Нет. Хочется… Уничтожить. Всё. Сразу. Чтобы не осталось ничего. Ни его. Ни кружки. Ни кактуса. Вот. Ни меня.
Ну да. Смотрю. На его лицо. Спокойное. Довольное. Хорошее. Как будто он сделал что-то полезное. Для меня. Я молчу. Не извиняюсь. Просто смотрю. Как чай вот это впитывается в землю. Внутри что-то щелкнуло. Сухо. Да вот. Как ломается старая кость. Игорь уходит. Вот. Даже не смотрит. Просто уходит. А я остаюсь. С кактусом. С чаем. С жжением. Да что. В груди. Дотла. Хватит ли этого. Вот вопрос. Серый свет из окна. Же. Пыль. В воздухе. Висит. Как будто я в аквариуме. И запах. Дешевого кофе. До сих пор чувствую. Тошнотворный. И тишина. Только тиканье часов. Вот. На стене. Раздражает. Очень.
Я встаю. Подхожу к окну. Смотрю. Вниз. На улицу. Машины. Люди. Спешат. Но вот. Куда-то. Зачем-то. А я? Я никуда не спешу. Мне некуда спешить. Я уже здесь. В этом офисе. В этом аду. И это — моя жизнь. Или… Не моя?
И вот. Я стою. У окна. Пыль на мониторе. Не вытираю. Пусть. Сломанный ноготь. Ну. О папку-регистратор. Ну. Больно. Но терплю. Это — новая боль. Другая. Не та. Что была раньше. Та — разъедала. Эта — закаляет. Прогорклым маслом. В столовой пахнет. Едкий озон от старого принтера. Всё это — мой мир. Теперь. Мой. И я здесь. Не мебель. Я — тот, кто решает.
— Думаешь, я поверю? — Игорь, как всегда. У двери. Стоит. Руки в карманах. Но вот. Смотрит исподлобья. — Что ты не знала?
Я молчу. Зачем оправдываться. Вот. Все равно не поверит.
— Ну вот скажи. Зачем тебе это? Ну. Скрежет. Ну, вот ножки стула. По линолеуму. Да вот. Бесят. Вот это.
— Тебе какое дело?
— Какое мне дело?! Да я…
Задыхается. От злости. Смешно.
— Ты — крыса. Вот ты кто.
Внутри что-то щелкнуло. Ну и. Сухо. Как ломается старая кость.
— Крыса? Ну, может быть. А может, и нет. А что ты сделаешь?
Игорь уходит. Даже не смотрит. Просто уходит. А я остаюсь. С пылью на мониторе. Же. С жжением в груди. Хватит ли этого. Вот вопрос.
В столовой пахнет прогорклым маслом. Старого принтера, едкий озон. Все это – мой мир. Теперь. Мой. И я здесь. Не мебель. Я – тот, кто решает. Или… нет? А может, я действительно просто… мебель?
Звонок. Марина.– Ты где?– В офисе.– А что?– Приезжай. Надо поговорить. Срочно.– Не могу. Работаю.– Бросай все. И приезжай. Тон не терпит возражений.Вздыхаю.– Ладно. Скоро буду.Кладу трубку. Смотрю на экран. На пыль. Не вытираю. Зачем? Все равно завтра будет то же самое. Поднимаюсь. Беру сумку на плечо. Холодный металл дверной ручки. Выхожу.
На улице – ветер. Холодный. Пронизывает. А я – без куртки. Забыла. Ну и ладно. Дойду. В голове – пусто. Только тиканье часов. До сих пор чувствую тот запах дешевого растворимого кофе. Тошнотворный.
– Что случилось? – спрашиваю. Голос – как наждак. Марина – вся на нервах. Дергается.– Он… он все потерял.– Кто «он»? Не тяни.– Игорь. Твой… бывший. Фирма. Все.Внутри – тихо. Как в танке.– И? Что я могу сделать? Слезу пустить?Марина злится. Вижу.– Ты же знаешь, что он натворил! Рисковал как идиот! Теперь – банкротство. Ты понимаешь. Акционеры его…Понимаю. Еще как.– И что? Он просит денег?– Нет… То есть да, но… Он никому не говорит. Гордый. Но я-то вижу! Он сломлен. Сломлен. Интересно.– И ты хочешь, чтобы я…– Помогла! У тебя же есть…Есть. Теперь – есть. Спасибо, Игорь.– Знаешь, Марина… Когда карточный домик… Ты… ты серьезно? Ты не поможешь?Качаю головой. Нет.– Он сам это сделал. Пусть сам и расхлебывает.В глазах Марины – ужас. И… презрение? Может быть. Все равно.– Ты… ты чудовище.Улыбаюсь. Холодно.– Может быть. А может, и нет.
Встаю. Беру сумку. Домой. В такси – тихо. Смотрю в окно. Дождь. Стекла – мутные. Как моя душа? Не знаю. Приезжаю. Квартира – пустая. Холодная. Как и я. Наливаю виски. Много. Пью. Жжет. Хорошо.
Звонок. Не смотрю, кто. Отвечаю.– Да?– Елена Сергеевна? Это… из «Глобал-Инвест».Сердце – екает. Но виду не подаю.– Слушаю.– Мы получили ваше предложение о выкупе долгов компании «Импульс».Выдыхаю. Медленно.– И?– Мы согласны.Улыбаюсь. По-настоящему. Теперь – точно.– Отлично. Подготовьте документы. Завтра подпишем.Кладу трубку. Пью виски. Снова. Завтра… Завтра. Интересно, какое у него будет лицо, когда он узнает имя нового владельца. Ухмыляюсь. Зло. Внутри – тепло. Поднимается. Как лава. Кажется, я начинаю жить. Или… власть? Ну да какая разница? Завтра. Завтра он узнает, кто здесь крыса. На самом деле.
– Подпишите, Игорь Борисович.Смотрю на него, бумага шершавая, дешевая, как и все здесь. Лицо… серое, как тот свет из окна, прямо на промзону. Но интересно, он хоть раз видел что-то другое, кроме отчетов? Елена… Может быть…– Нет, никаких «может быть». Подписывайте. Или… мне вызвать охрану?Он вздрагивает. Медленно берет ручку, пальцы… трясутся. Смешно. А ведь когда-то я его боялась.
До дрожи в коленках, подпись, корявая.
Вон там, в углу, коробки. Ну да, соберите свои вещи. У вас час.
Он молчит, но просто смотрит, потому что как будто не понимает. Хотя, что стоите? Время — деньги. Или вы забыли? Потому что внутри... ничего. Пустота. Потому что раньше — злость, а сейчас... просто ровно. Как будто... выключили.
Он уходит, шатаясь, как пьяный. Хотя, или просто старый? Потому что я смотрю ему вслед, потому что долго. Потому что потом... иду в туалет.
С мылом, мыть руки. Потому что да, что долго. Потому что сначала — горячей водой, но потом — холодной. Холодная. Хотя сильная. Хотя... но вот. Или... просто пустая.
Возвращаюсь. Но, дорогая, сажусь за стол. Теперь — мой. Открываю ящик. Там... его ручка. С золотым пером. Беру ее, кручу в ну, и руках. Хотя красивая. Выбрасываю в мусорку.
Звонок. Хотя, да, хотя Елена Сергеевна. Потому что это... Марина. И что? Потому что я... я не понимаю. И как вы могли? И а что тут понимать? Бизнес, потому что ничего личного. Но вы... вы его уничтожили.
Он сам себя уничтожил и давно. Потому что просто... я помогла. Хотя. Кладу трубку, но смотрю в окно. Сумерки. Хотя, темнеет...... ну и... Город… большой, чужой.
Встаю. Вот это беру пальто, выхожу из кабинета. Но в коридоре – тихо и пусто. И иду к лифту, нажимаю кнопку. Потому что жду. Но двери открываются.
— Польза, Игорь Борисович, — не знаю почему, но... в том, что я умею ждать.— Подпишите, Игорь Борисович. Прямо здесь, внизу. Ручка не кусается, честное слово.
Я смотрю на него в упор. Двенадцать лет этот человек видел во мне только «подставку для кофе» и удобную мебель, об которую можно вытирать ноги после неудачного совещания. А теперь? Теперь его пальцы — толстые, потные — мелко-мелко дрожат, выстукивая по столу какой-то рваный ритм. Бумага под его рукой шершавая, противная, самая дешевая, какую только можно закупить в эту Богом забытую контору в промзоне. Серый свет из окна падает на его лицо, и оно кажется вылепленным из грязного снега.
— Елена... ну... — голос у него такой тихий, словно мышь под плинтусом скребется.— Нет. Никаких «может быть». Подписывайте, или я прямо сейчас вызываю охрану и аудит. И тогда мы поговорим уже о других статьях. Уголовных.
Он вздрагивает. Медленно, как в замедленной съемке, берет ручку. Я смотрю на его корявую подпись и думаю: «Боже, и этого человека я боялась до дрожи в коленках? Вот этого?»
А ведь начиналось всё совсем иначе. Первый месяц после моего «возвращения» из небытия я просто молчала. Ходила по этим коридорам, вдыхая запах прогорклого масла из столовой и едкий озон от старых принтеров. Слушала, как скрежещут ножки стульев по линолеуму. Все думали — Леночка сломалась. Леночка смирилась.
Ко второму месяцу я начала считать. Пока они пили свой дешевый растворимый кофе и обсуждали, кто с кем спит, я перебирала папки-регистраторы. Ковыряла ногти о жесткую бумагу, ломала их, но продолжала копать. Я видела каждую дыру в бюджете, каждый его «откат», каждую мелочь, которую он считал своей личной добычей.
К третьему месяцу я уже не просто знала — я владела. Каждой цифрой. Каждым их страхом. Я видела, как Игорь Борисович заходит в кабинет, и внутри у меня что-то щелкало. Сухо так. Как ломается старая, сухая кость. Гнев? Нет, гнев — это для слабых. У меня был расчет. Ледяной, как металлическая ручка двери в его кабинет по утрам.
Я видела, как они шушукались за спиной: «Смотри, опять эта пришла, тенью бродит». А тень тем временем росла. Она накрывала их счета, их спокойные вечера, их уверенность в том, что «баба в сорок восемь — это списанный тираж». Знаете, как это бывает? Когда ты годами терпишь, а потом в один момент понимаешь: всё, хватит. Хватит.
И вот — финал. Подпись поставлена. Кривая, косая, как и вся его жизнь.— Всё? — спрашивает он, глядя куда-то мимо меня, в угол, где свалены пустые коробки.— Для вас — да. Собирайте вещи. У вас час. Время — деньги, Игорь Борисович, или вы за годы безделья забыли эту формулу?
Внутри у меня пустота. Удивительно. Раньше я думала, что в этот момент буду орать, бить посуду или танцевать на столе. А сейчас... просто ровно. Словно лампочку выключили. Он уходит, пошатываясь, как пьяный или просто очень старый человек. А ведь ему всего пятьдесят. Сдулся.
Я смотрю ему вслед долго-долго. Потом иду в туалет. Включаю воду. Сначала горячую, до красноты, потом ледяную. Тщательно, с мылом, мою руки. Смываю всё: эту пыль промзоны, запах его страха, всю эту грязь, в которой я жила последние годы. В зеркале — чужая женщина. Сильная? Наверное. Холодная? Однозначно.
Я возвращаюсь в кабинет. Теперь он мой. Сажусь за стол, открываю ящик. Там лежит его ручка с золотым пером — единственная дорогая вещь в этом гадюшнике. Кручу её в руках. Красивая, зараза. И тут же, не задумываясь, отправляю её в мусорную корзину. Вслед за его прошлым.
Звонок.
Прошло восемь месяцев. Знаете, что изменилось? Всё.Моя компания — да, теперь я называю её своей — генерирует по пятьсот тысяч чистой прибыли в месяц. Мы переехали. Больше никакой промзоны, никакой пыли на мониторах. Теперь у меня панорамные окна и запах дорогого парфюма в приемной.
Вчера позвонила свекровь. Та самая, которая двенадцать лет назад называла меня «пустым местом». Голос елейный, аж зубы сводит. Оказывается, её любимому сыночку, моему бывшему, очень нужна работа. «Ну ты же теперь большая начальница, Леночка, неужели не поможешь родному человеку?»
Я слушала её и улыбалась. Раньше я бы оправдывалась, плакала или злилась. А теперь я просто сказала:— Пусть приходит. Завтра в восемь утра. У меня как раз вакансия курьера освободилась. Испытательный срок — три месяца. Без премий.
На том конце провода — тишина. Такая густая, что её можно резать ножом. Справедливость? О да. Она самая. Только она не приходит сама по себе, её нужно выгрызать зубами, ломая ногти о дешевые папки с отчетами.
Я смотрю на город через стекло своего нового кабинета. Я больше не мебель. Я — архитектор. И каждый кирпич в этом здании заложен моей злостью, превращенной в капитал.
Мои бывшие враги теперь заглядывают мне в рот, надеясь на премию или хотя бы на то, что я не замечу их промахов.
Я не просто выиграла. Я стала их королевой.
Они все работают на меня. Те, кто смеялся. Те, кто игнорировал. Те, кто предавал. Я знаю цену каждому из них — и поверьте, она невелика. Но я плачу её исправно, просто чтобы видеть, как они опускают глаза при встрече со мной в лифте.
А теперь скажите мне: смогли бы вы наступить на горло своей жалости и превратить свою самую черную обиду в лестницу, ведущую на вершину, где воздух холодный, но такой чистый?
