Я смотрела на нотариуса и не верила своим ушам.
– Тридцать дней. Без интернета, без гостей. Только вы вдвоём, – повторил он, поправляя очки. – Иначе дом уйдёт благотворительному фонду.
Кира сидела напротив, и я чувствовала, как она напряглась. Мы не разговаривали уже больше года. Виделись в последний раз на похоронах бабушки. Стояли по разные стороны могилы, и это было символично.
Бабушка Вера Петровна умерла три месяца назад. Ей было восемьдесят. Она ушла тихо, во сне, как и мечтала. А теперь вот это. Условие, которое меня поставило в тупик.
– У вас есть неделя на размышление, – сказал нотариус.
Я взяла конверт с ключами от дома. Кира тоже. Мы вышли из конторы молча. На улице она остановилась, посмотрела на меня.
– Тебе нужен этот дом? – спросила она.
– А тебе?
Она пожала плечами. На ней было лёгкое платье с ярким узором, распахнутый кардиган, сумка через плечо. Пальцы в засохшей краске под ногтями – никогда не меняется. Я же стояла в тёмном костюме, спина прямая, как на работе. Привычка.
– Тогда увидимся там, – сказала Кира и пошла к остановке.
Я смотрела ей вслед. Дом стоил того. Большой загородный участок в двух часах от Москвы. Я могла бы продать его и купить квартиру. Нормальную, не съёмную. А Кира... кто знает, что она задумала. Наверное, тоже хотела продать. Или превратить в мастерскую для своих художников.
Тридцать дней. Месяц вместе с человеком, которого я уже не знала. С сестрой, которая стала мне чужой.
***
Я приехала к дому в субботу утром. Взяла отпуск за свой счёт – в компании удивились, я никогда не брала больше недели. Но месяц без интернета меня пугал меньше, чем перспектива остаться в съёмной квартире навсегда.
Дом встретил тишиной. Я открыла дверь и вошла. Пахло пылью и закрытым пространством. В гостиной стоял массивный дубовый стол с потёртой столешницей, на стенах – старые фотографии. Я узнала себя – десятилетней девочкой с косичками. Рядом Кира, семилетняя малышка с круглыми щеками.
Из окна кухни был виден двор. И там, под старой яблоней, стояла качель. Старая деревянная качель, одна цепь порвана, сиденье накренилось. Я отвернулась. Не хотела вспоминать.
Кира приехала через час. Я услышала шум мотора, выглянула – такси. Она выгрузила две сумки, рюкзак, мольберт. Конечно, она привезла краски. Наверное, собиралась рисовать весь месяц.
– Привет, – сказала она, войдя в дом.
– Привет.
Мы стояли в прихожей и смотрели друг на друга. Двадцать два года назад мы поссорились из-за качели во дворе. Она была одна. Бабушка сказала, что я старше, должна уступить. Я не захотела. Кира расплакалась, убежала. С тех пор между нами была эта невидимая стена.
– Я возьму комнату наверху, – сказала я.
– Хорошо. Я – внизу.
Мы разошлись по комнатам. Я разложила вещи, повесила костюмы в шкаф. Привезла с собой книги, блокноты. Думала, что смогу работать – планировать дела, готовиться к процессам. Но без интернета это было бессмысленно.
Вечером мы поужинали молча. Я разогрела консервы, Кира сварила макароны. Сидели за столом, ели и не смотрели друг на друга.
– Сколько ты тут не была? – спросила вдруг Кира.
– Пять лет, – ответила я. – А ты?
– Полгода.
Я почувствовала укол. Значит, она навещала бабушку, а я нет. Всегда находились дела, работа, срочные проекты. А бабушка ждала.
– Она говорила о тебе, – сказала Кира тихо.
Я не ответила. Встала из-за стола, убрала посуду. Кира ушла в свою комнату. Я осталась одна на кухне, смотрела в окно на темнеющий двор. Качель еле виднелась в сумерках.
***
Утром я встала в шесть, вышла на пробежку. Привычка. Каждое утро в восемь – в офис, каждый вечер – отчёты. Здесь графика не было, но тело само просыпалось рано.
Я бежала по просёлочной дороге, вдоль леса. Воздух был свежий, прохладный. Весна только начиналась. Вернулась через полчаса, приняла душ.
Кира ещё спала. Я приготовила кофе, села на веранде. Тишина давила. Я привыкла к шуму Москвы, к звонкам, к постоянной суете. А тут только птицы, ветер в ветках.
Кира вышла к обеду. На ней была мятая футболка, джинсы. Волосы растрёпаны.
– Доброе утро, – сказала она.
– Уже день.
Она налила себе кофе, села рядом.
– Слушай, давай договоримся, – начала она. – Месяц – это долго. Нам нужно как-то ужиться.
Я кивнула.
– Предлагаю: каждая занимается своими делами. Я буду рисовать, ты... что ты будешь делать?
– Читать, – сказала я. – Гулять.
– Отлично. Готовить будем по очереди. И убирать тоже.
– Договорились.
Мы пожали друг другу руки, как деловые партнёры. Это было странно, но так проще.
***
Первая неделя прошла спокойно. Я читала, гуляла по лесу, пыталась привыкнуть к тишине. Кира рисовала на веранде, иногда уходила в сад с мольбертом. Мы почти не разговаривали. Готовили по очереди, ели молча.
На восьмой день я не выдержала.
Утром я спустилась на кухню и увидела хаос. Кира готовила завтрак – и разбросала по всей кухне посуду, продукты, тряпки. Стол был завален, раковина полна грязных тарелок.
– Что это? – спросила я.
Она обернулась, улыбнулась.
– Омлет. Хочешь?
– Я хочу, чтобы ты убрала за собой.
– Уберу потом.
– Нет, сейчас. Мы договорились – убирать по очереди. Сегодня твой день.
Кира вздохнула.
– Полина, расслабься. Я уберу после завтрака.
– Я не могу есть в таком бардаке!
Голос мой сорвался на крик. Кира замерла, посмотрела на меня.
– Ты всегда такая, – сказала она тихо. – Всё должно быть по твоим правилам. Идеально, по графику, по плану. А если хоть чуть не так – ты взрываешься.
– А ты всегда безответственная! – выпалила я. – Ты живёшь, как хочешь, не думая о других. Бабушка ждала тебя, а ты приезжала раз в год!
– Я приезжала! И чаще вообще то! – Кира повысила голос. – А ты вообще не приезжала! Пять лет! Ты даже не позвонила ей в последний месяц!
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
– Я была занята.
– Да, занята. Своей карьерой, своими делами. А бабушка умирала одна.
Я развернулась и вышла из кухни. Поднялась в свою комнату, захлопнула дверь. Сердце колотилось. Я легла на кровать, закрыла глаза.
Кира была права. Я не приезжала. Находила отговорки – работа, процессы, сроки. А бабушка звонила мне, спрашивала, как дела. Я отвечала коротко, торопилась закончить разговор.
И теперь её больше не было.
***
Мы не разговаривали три дня. Я выходила на пробежку, читала, гуляла. Кира рисовала. Готовили себе сами. Мы избегали друг друга.
Я просыпалась каждое утро в шесть, одевалась и выходила бежать. Бежала вдоль леса, мимо полей, мимо заброшенной мельницы. Возвращалась через полчаса, принимала душ. Кира к тому времени ещё спала.
Я готовила себе завтрак на кухне, ела в тишине. Потом брала книгу, шла на веранду. Читала, но не запоминала ни строчки. Мысли возвращались к ссоре, к словам Киры. "Бабушка умирала одна".
Это было правдой. Я звонила ей раз в месяц, говорила о работе, о погоде. Никогда не спрашивала, как она себя чувствует. Не приезжала, хотя могла взять выходной. Всегда были дела поважнее.
А Кира приезжала. Я знала это – бабушка иногда упоминала по телефону, что Кира навещала её. Но я не придавала значения. А тогда, в те три дня, я просто злилась. На себя, на Киру, на всю эту ситуацию.
Вечером третьего дня молчания я услышала музыку из комнаты Киры. Тихую, акустическую гитару. Она слушала что-то грустное. Я встала, подошла к двери её комнаты. Хотела постучать, но не решилась. Вернулась к себе.
Я думала о том, что скажу ей завтра. Извинюсь? Объясню? Промолчу? Не знаю. Слова не находились.
Утром четвёртого дня я проснулась от запаха кофе. Спустилась на кухню. Кира сидела за столом, пила из большой кружки.
– Доброе утро, – сказала она, не поднимая глаз.
– Доброе, – ответила я.
Мы замолчали. Я налила себе кофе, села напротив. Молчание было тяжёлым.
– Слушай, – начала Кира, – давай не будем так. Я понимаю, мы поссорились. Но месяц ещё не кончился. Нам нужно как-то доживать до конца.
Я кивнула.
– Давай просто... не мешать друг другу, – продолжила она. – Ты делаешь своё, я своё. Встречаемся на кухне, готовим, едим. И всё.
– Хорошо, – сказала я.
Это было не примирение. Просто перемирие. Но это было лучше, чем молчание.
На двенадцатый день я нашла на кухонном столе список. Листок бумаги, исписанный рукой Киры: "Что исправить в доме".
Я прочитала. Там было всё – протекающий кран, скрипучая дверь в гостиной, сломанная ступенька на крыльце. И внизу: "Качель во дворе – починить цепь".
Я отложила список. Значит, она тоже думала об этом доме. Не просто хотела получить наследство, а представляла, как будет жить здесь. Или продаст. Не знаю.
Вечером я спустилась на кухню. Кира сидела за столом, пила чай.
– Я видела твой список, – сказала я.
Она кивнула.
– Хочу привести дом в порядок. Пока живём здесь.
– Можно вместе.
Она посмотрела на меня удивлённо.
– Правда?
– Да. Я умею чинить краны. Научилась, пока жила одна.
Кира улыбнулась. Впервые за эти дни.
– Тогда завтра начнём?
– Давай.
Мы починили кран на следующий день. Потом дверь. Ступеньку на крыльце. Работали молча, но это было другое молчание. Не враждебное. Просто спокойное.
***
На пятнадцатый день Кира убирала чердак. Я слышала, как она ходит наверху, что-то передвигает. Потом она спустилась, держа в руках старую тетрадь в кожаном переплёте.
– Посмотри, что я нашла, – сказала она.
Это был дневник бабушки. Я взяла его, открыла. Узнала почерк – крупный, неровный. Бабушка писала последние годы.
Мы сели за дубовый стол и начали читать.
"Полина не приезжает уже пять лет. Я звоню ей, она говорит, что занята. Я понимаю – у неё работа, карьера. Но мне так не хватает её".
Я почувствовала ком в горле.
"Кира была вчера. Привезла мне краски, сказала, что я тоже могу рисовать. Мы сидели на веранде, она показывала мне, как держать кисть. Она добрая, моя Кирочка. Но такая одинокая. Я вижу это по её глазам".
Кира читала рядом со мной, и я слышала, как она тяжело дышит.
"Я знаю, что они поссорились из-за той злосчастной качели. Столько лет назад уже. Тогда они были совсем детьми, но обида оказалась такой глубокой. Полина не простила себе, что не уступила. А Кира не простила, что её обидели. Казалось бы, какая-то простая детская обида, но провела черту размером в пропасть. И теперь они чужие друг другу".
Я перевернула страницу.
"Я думаю о завещании. Хочу оставить им дом. Но боюсь, что они просто продадут его и разделят деньги. Не увидятся больше никогда. А мне так хочется, чтобы они помирились. Пока я ещё жива".
Дальше шла запись от прошлого года.
"Я придумала условие. Тридцать дней вместе. Без интернета, без гостей. Только они вдвоём. Я знаю, что дом – лишь повод. Они конечно такие разные, с совсем разными характерами. Но родные сёстры ведь. Я просто хочу, чтобы они снова стали сёстрами. Молюсь об этом каждый день".
Кира закрыла дневник. У неё дрожали руки.
– Она хотела нас помирить, – сказала она тихо.
Я кивнула. Не могла говорить. Слёзы жгли глаза.
– А мы... мы даже не разговаривали, – продолжила Кира. – Я думала, ты меня ненавидишь.
– Я не ненавидела, – выдавила я. – Я просто... не знала, как с тобой быть. Ты такая другая.
– Ты тоже другая, – Кира посмотрела на меня. – Но мы же сёстры.
Я встала, подошла к окну. Качель стояла во дворе, накренившаяся, сломанная. Символ нашей ссоры. Символ того, что мы потеряли.
– Бабушка хотела, чтобы мы починили качель, – сказала я. – Это было в твоём списке.
– Да.
– Давай починим?
Кира подошла ко мне, встала рядом.
– Давай.
Мы вышли во двор вместе. Качель стояла под яблоней – старая деревянная качель, одна цепь порвана, сиденье накренилось. Я дотронулась до цепи. Металл был холодный, ржавый.
– Нам нужна новая цепь, – сказала Кира.
– В сарае должна быть. Бабушка всё хранила.
Мы пошли к сараю. Там пахло сыростью и старым деревом. Я нашла моток цепи, Кира – инструменты. Вернулись к качели.
Я держала сиденье, Кира откручивала старую цепь. Работали молча. Молчание было не враждебное. Сосредоточенное.
– Помнишь, как мы тогда поссорились? – спросила Кира вдруг.
– Помню.
– Мне было семь. Я хотела качаться, а ты не пускала. Сказала, что ты первая.
– Бабушка велела мне уступить. Сказала, что я старше, должна быть умнее. А я обиделась.
– А я расплакалась и убежала. И потом долго злилась на тебя.
Я посмотрела на Киру. Она откручивала болт, лицо сосредоточенное.
– Знаешь, что самое глупое? – сказала я. – Мы не общались двадцать два года из-за качели. Из-за детской ссоры.
– Не из-за качели, – Кира подняла голову. – Из-за обиды. Я думала, ты меня не любишь. Ты никогда не уступала.
– Я всегда тебя любила. Просто не умела это показать.
Кира улыбнулась.
– Теперь умеешь?
– Не особо, но буду учиться.
Мы закрепили новую цепь, проверили. Качель держалась крепко. Я села на неё, оттолкнулась ногой. Скрипнули цепи. Качель качнулась.
– Помнишь, как мы качались в детстве? – спросила Кира.
– Помню.
Она села рядом со мной. Мы качались молча, и я вдруг почувствовала, как что-то во мне отпустило. Та старая обида, которую я несла двадцать два года, вдруг стала какой-то не важной.
– Прости меня, – сказала я. – За ту ссору. За то, что не уступила тебе качель. За то, что мы столько лет не общались.
Кира взяла меня за руку.
– И ты меня прости. Я тоже виновата. Могла сама сделать первый шаг, но не решилась.
Мы сидели на качели, держась за руки, и я понимала – это то, чего хотела бабушка. Не дом, не наследство. А чтобы мы снова были вместе.
***
Семнадцатый день был дождливым. Мы сидели на кухне, пили чай. За окном лило как из ведра, капли барабанили по крыше.
– Я тут подумала, – сказала Кира, – а ведь бабушка была права.
– В чём?
– В том, что нам нужно было провести время вместе. Без суеты, без интернета, без всего этого шума.
Я кивнула. За эти дни я поняла, как сильно устала от Москвы. От постоянных звонков, писем, совещаний. От необходимости всегда быть на связи, всегда отвечать, всегда работать.
– Знаешь, – призналась я, – первые дни я думала, что сойду с ума без телефона. А теперь даже не вспоминаю о нём.
Кира улыбнулась.
– Я тоже. Обычно проверяю почту десять раз в день. Боюсь пропустить заказ. А тут... тишина. И это хорошо.
Мы замолчали. Дождь шумел за окном, уютный, успокаивающий.
– Расскажи мне о своей работе, – попросила я. – Ты рисуешь иллюстрации для журналов. А что именно?
Кира оживилась.
– Разное. Обложки, статьи, иногда детские книжки. Недавно делала серию про путешествия для одного питерского журнала. Рисовала Европу, Азию.
– И ты побывала во всех этих местах?
– Да. Я работаю удалённо, могу жить где угодно. Поэтому путешествую. Снимаю комнату на месяц, рисую, потом еду дальше.
Я представила такую жизнь. Без привязки к одному месту, без офиса, без графика. Страшно. И притягательно одновременно.
– А ты не боишься? – спросила я. – Что останешься без работы, без денег?
Кира пожала плечами.
– Боюсь. Иногда. Но я привыкла. У меня есть подушка безопасности – откладываю часть от каждого заказа. Этого хватает на пару месяцев, если вдруг не будет работы.
– Умно.
– А ты? – спросила Кира. – Тебе нравится твоя работа?
Я задумалась. Нравится ли мне работа? Я работала юристом уже десять лет. Хорошая зарплата, престижная компания. Но счастлива ли я?
– Не знаю, – ответила я честно. – Раньше нравилась. Я любила разбирать дела, строить стратегию, выигрывать процессы. А теперь... устала. Одни и те же споры, одни и те же люди.
– Может, сменить?
– На что? Мне тридцать два. Поздно начинать заново.
Кира покачала головой.
– Никогда не поздно. Мне двадцать девять, я уже третий раз меняю специализацию. Начинала с дизайна интерьеров, потом перешла на иллюстрацию, теперь думаю попробовать керамику.
Я посмотрела на неё с завистью. Она была такой свободной. Делала, что хотела, не боялась рисковать.
– Я не такая смелая, как ты, – призналась я.
– Ты просто другая, – Кира улыбнулась. – Но это не значит, что ты не можешь измениться. Если захочешь.
Дождь постепенно стих. Мы ещё долго сидели на кухне, разговаривали. Кира рассказывала про Тбилиси, где жила полгода, про Берлин, где училась рисовать акварелью. Я слушала и понимала – я упустила столько всего. Пока работала, копила, планировала, жизнь проходила мимо.
***
Следующие дни прошли по-другому. Мы разговаривали за завтраком, готовили вместе. Кира рассказывала о своих путешествиях, я – о своих делах. Мы узнавали друг друга заново.
– А ты никогда не боялась? – спросила я её как-то вечером.
Мы сидели на веранде, пили чай. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый.
– Боялась, – ответила Кира. – Постоянно. Но я поняла, что страх – это нормально. Главное – не давать ему управлять тобой.
Я задумалась. Я всегда боялась. Боялась остаться без работы, без жилья, без денег. Поэтому строила карьеру, откладывала, планировала. А счастья не было.
– Я завидую тебе, – призналась я. – Ты свободная. Делаешь, что хочешь.
Кира рассмеялась.
– А я завидую тебе. У тебя стабильность, уверенность. Ты знаешь, что будет завтра. А я живу от проекта к проекту, никогда не знаю, где окажусь через месяц.
Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Получалось, что каждая хотела то, что есть у другой.
– Может, нам стоило раньше поговорить, – сказала Кира.
– Да. Стоило.
***
На двадцать второй день случился срыв.
Я проснулась утром в плохом настроении. Не выспалась, снились какие-то тревожные сны. Спустилась на кухню и увидела, что Кира снова устроила беспорядок. Везде краски, кисти, тряпки. На столе стояли банки с водой, разлитой по столешнице.
– Кира! – крикнула я. – Опять?!
Она вышла из своей комнаты, сонная.
– Что случилось?
– Посмотри на эту кухню! Как ты можешь так жить?!
– Полина, я вчера рисовала...
– Мне плевать! Уберись!
Я сама не понимала, откуда такая злость. Может, от усталости. Может, от того, что я всё ещё не могла расслабиться, отпустить контроль.
Кира посмотрела на меня, и в её глазах я увидела боль.
– Знаешь что, – сказала она тихо. – Я устала. Я пытаюсь, стараюсь, но тебе всё не так. Я не такая, как ты. Не могу жить по графику, по плану. Мне нужно дышать.
– Тогда уезжай! – выпалила я.
Кира замерла. Потом кивнула.
– Хорошо.
Она ушла в свою комнату, начала собирать вещи. Я стояла на кухне и чувствовала, как внутри всё сжимается. Что я наделала?
Через полчаса Кира вышла с сумкой.
– Я поеду на станцию. Сяду на электричку.
– Кира, подожди...
– Нет, – она покачала головой. – Ты права. Мы слишком разные. Не можем ужиться.
Она вышла из дома. Я смотрела в окно, как она идёт по дороге, удаляется. И я поняла, что сейчас потеряю её снова. Навсегда.
Я села за стол и заплакала. Впервые за много лет. Я плакала, и не могла остановиться. Всё, что я держала внутри – одиночество, страх, усталость – вышло наружу.
Я вспомнила бабушку. Её последнюю запись в дневнике. "Я просто хочу, чтобы они снова стали сёстрами".
А я всё разрушила.
***
Вечером я услышала звук мотора. Выглянула в окно – такси. Кира вышла из машины, взяла свою сумку.
Я выбежала на крыльцо.
– Ты вернулась?
Она кивнула.
– Я дошла до станции. Села на скамейку. И поняла, что не хочу уезжать. Не хочу, чтобы бабушка зря старалась. Не хочу снова потерять тебя.
Я спустилась с крыльца, подошла к ней.
– Прости меня. Я дура. Я не должна была так кричать.
– Я тоже виновата, – Кира улыбнулась. – Я правда устраиваю бардак.
– Мне плевать на бардак, – сказала я. – Главное, что ты рядом.
Мы обнялись. Впервые за двадцать два года. И я почувствовала, как тепло разливается по груди. Моя Кира. Моя сестра.
***
Двадцать восьмой день начался с запаха.
Я проснулась и почувствовала сладкий аромат корицы и печёных яблок. Спустилась на кухню. Кира стояла у плиты, доставала из духовки пирог.
– Яблочный пирог? – удивилась я.
– По рецепту бабушки, – Кира поставила пирог на стол. – Я нашла её записную книжку. Там были рецепты. И этот тоже.
Я вспомнила, как бабушка пекла нам пироги в детстве. Мы сидели за этим же столом, ели горячие куски, запивая молоком. Это было так давно.
– Попробуй, – сказала Кира.
Я отрезала кусок, откусила. Вкус был тот самый. Сладкий, с корицей, с кислинкой яблок. Я закрыла глаза.
– Как у бабушки, – прошептала я.
Кира села напротив меня. Мы ели пирог молча, и я чувствовала, что что-то между нами окончательно изменилось. Мы больше не были чужими. Мы снова были сёстрами.
– Знаешь, – сказала Кира, – я вот что подумала. Мы прожили тут почти месяц. И ни разу не вспомнили о работе, о делах, о планах. Мы просто... были. Вместе.
– Это правда.
– И мне кажется, это самое ценное, что мне случалось за последние годы.
Я посмотрела на неё. У Киры были влажные глаза.
– Мне тоже, – сказала я тихо.
Мы доели пирог, выпили чай. Потом Кира предложила пройтись до леса. Я согласилась.
Мы шли по просёлочной дороге, мимо полей. Весна уже вступила в свои права – трава зеленела, на деревьях распускались почки. Птицы пели, солнце грело.
– Красиво здесь, – сказала Кира. – Я забыла, какая тут природа.
– Да. Я тоже не помнила.
Мы дошли до опушки леса, сели на поваленное дерево. Кира достала блокнот, начала рисовать. Я смотрела, как движется её рука, как появляются линии, тени.
– Ты рисуешь лес? – спросила я.
– Нет. Тебя.
Я удивилась.
– Меня?
– Да. Ты сидишь и смотришь вдаль. Красиво.
Я замолчала. Никто никогда не рисовал меня. Это было странно и приятно одновременно.
Кира рисовала минут двадцать, потом показала мне. На бумаге была я – в профиль, с лёгкой улыбкой, на фоне леса.
– Похоже? – спросила она.
– Да. Очень.
– Хочешь, подарю? Когда дорисую.
– Правда?
– Конечно. Ты же моя сестра.
Я обняла её. Мы сидели на поваленном дереве, обнявшись, и мне было так хорошо, как не было давно.
***
Двадцать девятый день прошёл в тихой суете. Мы убирались в доме, готовили, разговаривали. Я поймала себя на мысли, что не хочу уезжать завтра. Хочу остаться здесь, в этом доме, с Кирой.
Вечером мы сидели на веранде, пили вино. Кира принесла бутылку из погреба – бабушкино яблочное вино, которое она делала сама.
– За бабушку, – сказала Кира, поднимая бокал.
– За бабушку, – повторила я.
Мы выпили. Вино было сладкое, терпкое.
– Знаешь, о чём я думаю? – сказала Кира. – О том, что бабушка была гениальной. Она знала, как нас помирить. Просто заперла в доме на месяц.
Я рассмеялась.
– Да. Она была умной.
– И хитрой.
– Очень.
Мы замолчали. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Было красиво и грустно одновременно.
– Завтра последний день, – сказала я.
– Да.
– А потом что?
Кира посмотрела на меня.
– А ты как думаешь?
Я задумалась. Что будет потом? Вернусь в Москву, в съёмную квартиру, в офис? Снова буду работать по двенадцать часов в день, приходить домой уставшей, засыпать с мыслями о делах?
– Не знаю, – призналась я. – Раньше я всё планировала. А теперь не хочу. Хочу просто жить. Как ты.
Кира улыбнулась.
– Тогда живи. Никто не мешает.
– Но работа...
– Найди другую. Или возьми паузу. У тебя же есть деньги?
– Есть. Откладываю уже лет десять.
– Вот и отдохни. Подумай, чего ты хочешь на самом деле.
Я посмотрела на Киру. Она была права. Я могла позволить себе остановиться. Подумать. Решить, чего я хочу от жизни.
– Спасибо, – сказала я тихо.
– За что?
– За то, что ты есть. За то, что ты меня не бросила.
Кира взяла меня за руку.
– Я никогда тебя не брошу. Ты же моя сестра.
***
Тридцатый день.
Утром я не вышла на пробежку. Осталась в постели, слушала, как Кира возится на кухне. Потом спустилась, мы позавтракали вместе.
– Сегодня последний день, – сказала Кира. – Завтра можем уезжать.
– Я знаю.
Мы сидели молча. Я думала о том, что будет дальше. Дом наш. Мы выполнили условие. Но что с ним делать?
– Знаешь, – начала Кира, – я тут подумала. Может, не будем продавать дом?
Я посмотрела на неё.
– А что?
– Давай просто приезжать сюда. Вместе. На выходные, на праздники. Пусть это будет наш дом. Не твой и не мой. Наш.
Я почувствовала, как улыбка расплывается по лицу.
– Мне нравится эта идея.
– Правда?
– Да. Очень.
Кира обняла меня через стол.
– Тогда решено.
Мы вышли во двор. Качель стояла под яблоней, починенная, целая. Я подошла к ней, провела рукой по цепи.
– Помнишь, что сказала бабушка тогда, когда мы поссорились? – спросила Кира.
– Помню. Она сказала, что сёстры должны уступать друг другу. Потому что сёстры – это навсегда.
– Она была права.
Я села на качель. Кира села рядом. Мы оттолкнулись ногами. Скрипнули цепи. Качель качнулась.
И я вдруг поняла, что бабушка добилась своего. Мы снова были вместе. Не идеально, не без ссор и разногласий. Но мы были сёстрами.
– Я скучала по тебе, – сказала я тихо.
Кира взяла меня за руку.
– Я тоже.
Мы качались на качели, как в детстве. Солнце светило сквозь ветки яблони, птицы пели, ветер шумел в листве. И я была счастлива. Впервые за много лет – просто счастлива.