Мы вернулись из Турции на день раньше. Сашка сказал, что устал от жары и этих дурацких аниматоров, что хочет домой, в родную прохладу сентября. Я его понимала. Две недели на пляже — это сказка, но даже в сказке хочется в свой душ и на свой диван. Мы чмокнулись прямо в такси, представляя, как сейчас завалимся спать, а завтра будем валяться до обеда и пить кофе в постели.
Ключ привычно щелкнул в замке. Я толкнула дверь нашей двушки на третьем этаже и замерла.
В прихожей стоял чужой запах. Котлеты с чесноком. И ещё этот приторный, тошнотворный запах валокордина и старости. На тумбочке, где обычно лежала моя косметичка и ключи, теперь стояли трёхлитровые банки с соленьями. А в моих пушистых тапках, которые я купила прошлой зимой в «ТВОЁ», красовались чьи-то стоптанные разношенные туфли. Кожаные, старые, с сбитыми каблуками.
Саш, — прошептала я, вцепившись мужу в руку. — Тут кто-то есть. Ты дверь закрыл?
Из кухни доносился громкий голос телевизора — я узнала интонацию ведущей «Пусть говорят» — и звон посуды. Кто-то явно пил чай.
Сашка пожал плечами, выглядел он растерянно, но спокойно. Он всегда был такой флегматичный. Поставил чемодан и пошёл на кухню, а я, сама не знаю зачем, на цыпочках двинулась в комнату. Заглянула и почувствовала, как пол уходит из-под ног.
На моём диване, который мы с Сашей год назад выбирали в «Икее» и три дня спорили, брать серый или бежевый, сидела растрёпанная женщина в махровом халате. Халат был старый, с пятном на груди, и она сидела, поджав под себя ноги, и щёлкала пультом, даже не оборачиваясь.
Ты кто? — спросила я, и голос мой дрогнул.
Женщина медленно, с ленцой, повернула голову. Взгляд у неё был цепкий, колючий, она окинула меня с головы до ног — мой загар, светлые волосы, чемодан на колёсиках за спиной — и скривилась, будто лимон без сахара съела.
А ты, стало быть, Катерина? — голос низкий, прокуренный, с какой-то деревенской растяжкой. — Проходи, чего в дверях застыла? Сквозняк. Не мать родная, не оттаивать.
Из кухни выскочил Сашка. Он был бледнее мела.
Мам?.. — только и смог выдавить он.
Тут до меня дошло. Это свекровь. Валентина Ивановна. Мы видели её только один раз, на свадьбе, два года назад. Она тогда приехала с большим пирогом, напилась ещё до ЗАГСа и сказала тост, что «Сашенька достоин лучшей девки, чем эта вертихвостка». Я думала, это шутка такая, деревенский юмор. Сашка тогда долго извинялся, говорил, что у мамы нервы, что она просто переживает. Мы уехали в свадебное путешествие и как-то забыли. Она звонила редко, только по праздникам.
Сынок! — «хозяйка» моей квартиры расплылась в улыбке, лихо скинула ноги с дивана и, шаркая этими самыми разношенными тапками, пошлёпала к нему. — Приехали, соколики! А я тут пирожков нажарила, думаю, вдруг раньше приедете? Ну, проходите, чего разуться не хотите? Полы ж мыла, чистота!
Какие полы? — мой голос звенел от злости, я даже не пыталась его сдерживать. — Вы вообще что здесь делаете? Это моя квартира!
Валентина Ивановна посмотрела на сына, потом на меня, и театрально, с размаху, всплеснула руками:
Ой, глядите-ка, молодая-то не рада! Саша, ты чего жене не рассказал? Я теперь здесь живу. В деревне совсем худо стало, печь развалилась, крыша течёт, а у вас тут вон какая хоромина простаивает. Две комнаты! А вы только вдвоём. Пропадать же добру. Я и переехала. Неделю уже тут. Комнату мне эту, с балконом, выделите. Мне много не надо.
Она обвела рукой спальню. Мою спальню. Ту самую, где я каждую выходную мыла окна, где на подоконнике стояли мои фиалки, а на стене висела наша с Сашкой фотография с моря.
Вы не можете просто так взять и переехать, — я пыталась говорить спокойно, но голос срывался на визг. — Это моё личное пространство. Надо было спросить!
А чего спрашивать-то? — удивилась она искренне, даже брови подняла. — Я ж не чужая, мать. Сынок, скажи ей.
Сашка переминался с ноги на ногу, смотрел то на меня, то на неё. Он мялся, как провинившийся школьник, и у меня внутри всё похолодело. Я вдруг поняла, что он знал. Знал, что она здесь.
Мам, ну да, конечно, живи, — пробормотал он. — Кать, ну правда, она же старая, ну куда ей? Там печка, холодно... Мы же не звери. Поживёт немного и уедет.
Немного? — я уставилась на него. — Ты мне звонил каждый день в Турцию и ни слова не сказал? Ты врал мне целых две недели?
Ну чтобы ты не нервничала, — буркнул он, отводя глаза. — Там отдых, море, а ты бы тут переживала. Думаешь, легко маме одной?
Валентина Ивановна стояла, подбоченившись, и с улыбочкой наблюдала за нашей ссорой. Ей явно нравилось.
Ладно, хватит лясы точить, — оборвала она. — Чайник вскипел, пойдёмте пить чай с пирожками. Катя, мой руки и проходи, не стесняйся. Я тут уже всё облазила, знаю, где что лежит. Сахар вон в том шкафчике, над плитой, только я его переставила, чтоб под рукой был. А ты, Сашк, в магазин сходи, картошки купи, я завтра драников нажарю, ты же любишь.
Я смотрела, как она разворачивается и идёт на кухню, шаркая моими тапками, и чувствовала, как внутри закипает дикая, слепая ярость. Она переставила посуду. Она лазила по моим шкафам. Она чувствует себя здесь хозяйкой.
Я рванула за ней.
Стойте, — крикнула я. — Подождите.
Она обернулась уже с кухни, держа в руках заварной чайник. Мой любимый, прозрачный, с подсолнухами.
Слушай, Катерина, — сказала она жёстко, и голос её больше не был добрым. — Ты здесь, конечно, прописана, но это сына моего квартира. Он тут хозяин, он мужчина, он за всё платит. Я мать. Мне по закону положено с ним жить, если я старая и больная. Так что ты уж потерпи, не рассыплешься. Места всем хватит.
Сашкина квартира? — я чуть не поперхнулась. — Да это моя квартира! Мне её бабушка оставила! У Сашки даже доли тут нет!
Валентина Ивановна замерла. Она медленно поставила чайник на стол и посмотрела на сына, который только что вошёл на кухню с пакетом.
Саш? — спросила она коротко.
Мам, ну это... ну да, квартира Кати, — промямлил он. — Но мы же семья, какая разница.
Она перевела взгляд на меня. Глаза её стали злыми, колючими, как ледышки.
Ах вот оно что, — протянула она. — Значит, ты тут хозяйка, да? Ну, хозяйка так хозяйка. Жить-то я всё равно буду. Сына моего растила, ночей не спала, а теперь он меня, по-твоему, бросить должен? Закон не велит детей бросать и родителей бросать не велит. Так что, Катерина, придётся тебе привыкать.
Она снова взяла чайник, налила себе кипятку и села за стол, демонстративно откусила пирожок.
Садись, чай остынет, — сказала она мне, как нашкодившей кошке. — Чего стоишь, как неродная?
Сашка подошёл ко мне, попытался обнять за плечи.
Кать, ну правда, не скандаль, — зашептал он. — Ну недельку поживёт, ну месяц. Ты же видишь, она старенькая. Не выгонять же её на улицу. Что люди скажут? Успокойся.
Я сбросила его руку.
Ночевать я легла в зале, на раскладушке, которую свекровь для себя, оказывается, уже купила. Она заняла спальню. Мою спальню. Легла на мою кровать, укрылась моим одеялом. Я слышала, как она ворочается, как кряхтит, как включает телевизор в два часа ночи. А утром, когда я вышла в коридор, меня ждал новый сюрприз.
Моя полка в ванной была пуста. Кремы, шампуни, мои баночки — всё стояло в коробке на полу. На полке аккуратненько разместились её пузырьки: какое-то мутное средство для волос, дешёвое мыло в обёртке, флакон валокордина.
Я решила, что это будет не война, а просто разговор. Свекровь сидела на кухне, пила кофе (мой кофе, между прочим, я узнала банку) и читала газету.
Валентина Ивановна, — начала я как можно спокойнее. — Зачем вы переставили мои вещи?
Она подняла на меня глаза, усмехнулась.
А чтоб порядок был, — ответила она. — У вас тут бардак. Всё навалом, ничего не найдёшь. Я человек аккуратный, люблю, чтоб всё по полочкам. Ты не обижайся, я ж для тебя стараюсь, учу уму-разуму.
Мне не нужно, чтобы меня учили, — сказала я, чувствуя, что голос снова начинает дрожать. — Это мои вещи, и я сама знаю, где им лежать.
Она отложила газету и посмотрела на меня с прищуром.
Слушай, Катерина, — сказала она ледяным тоном. — Ты, видно, не поняла. Я тут теперь живу. Насовсем. Мне дочка в соседнем доме квартиру снимает, она ко мне приходить будет, помогать. Так что привыкай. Я хозяйка тут не меньшая, чем ты. А может, и большая. Сашка-то мой, он меня слушается. А ты, если умная будешь, то и сживёмся. А если нет...
Она не договорила, но я поняла. Это была война. И она уже начала её выигрывать.
Вечером пришла какая-то женщина, её дочь, как я поняла, Людка. Они сидели на кухне, пили чай с тем самым вареньем, которое я купила в аэропорту, и громко обсуждали меня, даже не понижая голоса. «Молодая, глупая, командует тут», «С жиру бесится», «Сашка, смотри, бабу в узде держать надо».
Я сидела в зале, сжимая кулаки, и понимала, что просто так это не закончится. И что Сашка, мой муж, который должен меня защищать, сидит с ними и молчит. Только поддакивает. А когда я вышла за водой, он даже не посмотрел на меня.
Валентина Ивановна, увидев меня, широко улыбнулась.
А вот и наша хозяюшка, — пропела она. — Садись с нами, Катюша. Пирожков поешь. Я тебе самых лучших оставила. Живите мирно, пока я тут.
И я поняла: она не уйдёт. Она окопалась. И теперь мне предстоит либо сдаться, либо научиться играть по её правилам.
Прошла неделя. Самая длинная и тошнотворная неделя в моей жизни.
Я просыпалась в шесть утра от грохота телевизора. Валентина Ивановна врубала его на полную мощность, даже не спрашивая, спят люди или нет. Ей было всё равно. Она говорила, что в деревне всегда вставала в пять, а кто хочет спать — тот пусть спит, а она людей послушает. По утрам всегда шли какие-то ток-шоу про брошенных детей и измены, она комментировала каждую историю, обращаясь к телевизору, будто там сидели её старые подруги.
Кухня теперь принадлежала ей. Мои йогурты, сыр, дорогая ветчина — всё это было отодвинуто в угол холодильника. Основное место занимали кастрюли с борщом, тарелки с котлетами, миски с салом. Пахло так, будто мы попали в столовую. Я пыталась готовить что-то своё, лёгкое, но она тут же вмешивалась.
Ты чего это делаешь? — она заглядывала через плечо, когда я резала овощи на салат. — Это есть нельзя. Живот заболит. Вон борщ сварила, на три дня. Ешьте нормальную еду.
Я не хочу борщ, Валентина Ивановна. Я хочу салат.
Она фыркала и демонстративно громко гремела посудой, показывая своё недовольство.
Сашка приходил с работы и первым делом шёл на кухню к маме. Они о чём-то шептались, пили чай, и он рассказывал ей про свой день. Мне он ничего не рассказывал. Когда я пыталась заговорить с ним вечером в зале, он отмахивался.
Кать, давай потом. Я устал. Мама меня накормила, я сейчас посижу, телевизор посмотрю.
Свекровь купила себе огромный махровый халат, ядовито-малинового цвета, и ходила в нём по квартире целыми днями. Она садилась на мой диван, поджимала ноги и вязала. Вязала она какие-то жуткие носки из грубой шерсти. Шерсть лежала везде: на полу, на подоконнике, на моём кресле.
Через неделю я обнаружила, что мои полотенца из ванной исчезли. Вместо них висели её, старые, выцветшие, с какими-то пятнами.
Где мои полотенца? — спросила я её.
А я их в стирку закинула, — ответила она, не отрываясь от телевизора. — А эти пока пусть повисят. Ваши уж больно хороши, жалко каждый день стирать. А эти ничего, прости Господи, тряпки, но для рук сойдут.
Я зашла в ванную и чуть не закричала. Мои новые полотенца, махровые, персикового цвета, которые мы купили перед свадьбой, валялись на полу в корзине для белья мокрым комком. Она их просто бросила туда, даже не выжав.
Я хотела идти скандалить, но Сашка поймал меня за руку в коридоре.
Не надо, Кать, — зашептал он. — Ну протри руки этим, велика беда. Она старая, у неё свои привычки. Перебесится и уедет.
Она не собирается уезжать, ты не видишь? Она тут обустраивается!
Вижу. Но пока она здесь, давай не будем ссориться. Мне на работе спокойствие нужно, а тут вы скандалите.
Он ушёл в комнату, оставив меня одну в коридоре.
На следующий день пришла Людка, её дочь. Они закрылись на кухне и о чём-то говорили полчаса. Потом Людка ушла, даже не попрощавшись. А вечером свекровь сказала, что её старшая дочка будет к ней приходить каждый день, помогать по хозяйству. И что она, свекровь, решила переставить мебель в зале.
Нет, — сказала я твёрдо. — Мебель переставлять не надо. Меня всё устраивает.
А меня не устраивает, — отрезала она. — Диван стоит у окна, дует. Я старая, мне нельзя на сквозняке. Подвинем его к стене. И кресло тоже. И шкаф этот ваш дурацкий вообще в угол задвинем, место освободим.
Шкаф дурацкий? Это антикварный шкаф, мне его бабушка оставила!
Мне плевать, что там бабушка. Место занимает, пыль собирает. Ладно, не трону пока, — она махнула рукой. — Но диван я переставлю. Завтра сын поможет.
Я побежала к Сашке на работу, позвонила.
Саша, твоя мать хочет мебель переставлять. Скажи ей, чтобы не смела.
Кать, отстань. Ну переставит и переставит. Тебе жалко, что ли? Ей виднее, ей там сидеть.
Ты вообще за кого?
За всех. За маму и за тебя. Но она старше, ей виднее.
Я бросила трубку.
В субботу они переставили диван. Я ушла гулять, чтобы не видеть этого. Вернулась вечером и увидела, что диван стоит у стены, как в больнице. Мои подушки, которые я так любила, лежали как-то криво. На журнальном столике стояла её кружка с недопитым чаем и лежали вязальные спицы.
Я села на диван и заплакала. Впервые за эту неделю. Я плакала тихо, чтобы никто не слышал.
Ночью я не спала. Лежала на своей раскладушке в зале, смотрела в потолок и думала. Как так получилось? Мы уехали в отпуск счастливые, а вернулись в чужую квартиру. И Сашка... Мой Сашка, который клялся в любви, превратился в тряпку. Он боялся мать. Он делал всё, что она скажет.
Я вспомнила, как перед отъездом он просил мой паспорт. Для сверки данных в банке, сказал. Я тогда не придала значения, дала. И ещё какую-то бумажку подписывала, он сказал, для страховки на машину. Мельком глянула, там было много текста, я доверяла мужу, подмахнула не глядя. Зачем ему понадобился мой паспорт именно перед отпуском?
Мысль эта засела в голове и не давала покоя. Утром я решила проверить. Когда свекровь ушла в магазин, а Сашка был на работе, я залезла в тумбочку, где лежали документы. Мои документы. Паспорт был на месте. Я открыла страницу с пропиской и чуть не закричала.
Рядом с моей пропиской стоял новый штамп. Временная регистрация. На имя Валентины Ивановны. На год.
У меня потемнело в глазах. Я перечитала несколько раз. Это было здесь. Прямо в моём паспорте. Она прописана. В моей квартире.
Я села на пол, прямо посреди прихожей, и попыталась дышать. Значит, Сашка взял мой паспорт, пошёл и прописал её. Без моего согласия. Обманом.
Когда он вернулся с работы, я встретила его в дверях.
Ты прописал мать?
Он побледнел. Сразу понял, о чём речь.
Кать, ну это просто бумажка. Ей нужно было для поликлиники, для пенсии. Это временно, на год.
Ты не имел права брать мой паспорт без спроса! Ты подделал мою подпись? Я же не ходила никуда!
Зачем подделывать? Я твоей подписью заявление распечатал, ты же подписывала перед отъездом, помнишь? Страховка.
Я вспомнила тот листок. Там было много текста. Я не читала. Я доверяла мужу. Дура.
Ты меня обманул, — сказала я тихо. — Ты использовал меня.
Кать, ну что ты раздуваешь? Ну поживёт мама, и выпишется. Не драматизируй.
Из кухни вышла свекровь. Она стояла в своём малиновом халате, скрестив руки на груди, и улыбалась.
А что, Катенька, не нравится? — спросила она елейным голосом. — Боишься, что я теперь насовсем? Так оно, может, и к лучшему. Вместе жить — не тужить. А прописка — дело такое. С пропиской и права есть. Теперь меня так просто не выгонишь.
Я смотрела на неё, на её самодовольное лицо, и понимала, что попала в ловушку. И что мой муж, человек, которого я любила, расставил эту ловушку вместе с ней.
После того как я нашла в паспорте штамп о временной регистрации свекрови, внутри меня что-то сломалось. Три дня я ходила сама не своя. На работу, с работы, молча ужинала, закрывалась в зале и смотрела в одну точку. Сашка сначала пытался подлизаться, приносил цветы, говорил, что любит, но я отворачивалась к стене. Тогда он обиделся и перестал замечать меня вовсе.
Свекровь чувствовала себя триумфатором. Она ходила по квартире, напевала что-то деревенское, переставляла мои чашки, выкинула мои старые фотографии из рамок и вставила свои. На одной — она с каким-то мужиком, на другой — Сашка маленький в трусах на пляже. Я молчала, копила злость.
На четвёртый день я не выдержала. Утром, когда свекровь ушла в магазин, а Сашка был на работе, я оделась и поехала к юристу. Нашла в интернете контору, женщину-адвоката, у которой были хорошие отзывы. Записалась, приехала.
Кабинет был маленький, заваленный папками. Женщина лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом, выслушала меня внимательно, не перебивая. Кивала, записывала что-то в блокнот.
Когда я закончила, она сняла очки и посмотрела на меня.
Ситуация у вас, Катерина, классическая, но есть нюансы, — сказала она. — Квартира ваша, это большой плюс. Собственность добрачная, наследство. Это значит, что супруг не имеет на неё никаких прав по умолчанию.
Я выдохнула. Хоть что-то хорошее.
Но есть плохая новость, — продолжила она. — Ваша свекровь уже прописана. Временная регистрация даёт ей право проживать в квартире. Выписать её через суд можно, но это процесс небыстрый. Если она не создаёт угрозы для соседей и не разрушает квартиру, суд может дать ей время на выселение.
Она создаёт угрозу для моей психики, — горько усмехнулась я.
Юрист улыбнулась уголками губ.
Психика, к сожалению, не аргумент. Но есть другой момент. Скажите, а вы точно уверены, что муж не оформил на себя долю? Вы говорили, подписывали какие-то бумаги перед отъездом.
Я похолодела.
Я думала, это страховка на машину. Он попросил паспорт и сказал расписаться.
Вы читали, что подписывали?
Нет. Там было много текста, я спешила, собирала чемодан.
Юрист вздохнула и откинулась на спинку кресла.
Плохо. Очень плохо. Понимаете, Катя, сейчас такие случаи сплошь и рядом. Мужья, жёны, родственники пользуются доверием. Вам нужно срочно заказать выписку из ЕГРН. Посмотреть, кто сейчас собственник.
А если он оформил? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
Если оформил, то война будет серьёзная. Но и тут не всё потеряно. Если вы не понимали, что подписываете, если вас ввели в заблуждение, сделку можно оспорить. Статья 179 Гражданского кодекса, сделка под влиянием обмана. Но нужны доказательства. Очень веские доказательства.
Я вышла от юриста как в тумане. Села на лавочку у подъезда, достала телефон, заказала выписку из Росреестра через госуслуги. Сказали, придёт через три дня.
Домой я возвращалась поздно. Надеялась, что все уже спят. Но свекровь сидела на кухне и пила чай с какой-то бабой, соседкой из соседнего подъезда. Они увидели меня и замолчали.
Явилась, не запылилась, — сказала свекровь. — Ходит где-то, шляется. Сашка вон ужинал один. Нет чтобы мужа накормить.
Я промолчала, прошла в зал, закрыла дверь. Легла на раскладушку и уставилась в потолок. Спать не хотелось. Я слушала, как они там галдят на кухне, и думала. Если Сашка оформил на себя долю, это конец. Это предательство, которое нельзя простить.
Через три дня пришла выписка.
Я открыла файл дрожащими руками, пробежала глазами по строчкам. Собственник: Катерина Сергеевна, записано там. Я выдохнула. Потом посмотрела дальше и чуть не выронила телефон.
В разделе «Обременения» стояла запись. Ипотека. Ипотека на мою квартиру. Квартиру, которая была куплена моей бабушкой двадцать лет назад и досталась мне по наследству без всяких долгов.
Я не брала ипотеку. Никогда. У меня даже кредитов не было.
Я перечитала ещё раз. Всё верно. Ипотека оформлена полгода назад. На имя Саши и моё. Созаёмщики. Залог — квартира.
Я сидела на скамейке в парке, вокруг гуляли мамы с колясками, бегали собаки, светило солнце, а у меня внутри всё оборвалось. Он взял кредит под залог моей квартиры. Подделал мою подпись. Использовал паспорт, который я доверчиво давала. И всё это время улыбался мне в глаза.
Я встала и пошла домой. Ноги несли сами. Хотелось зайти и закричать. Задушить его голыми руками. Но когда я открыла дверь и увидела их на кухне — Сашка и свекровь мирно пили чай, обсуждали какие-то свои дела, — я вдруг успокоилась. Совсем. Как будто лёд внутри пролили.
А, Катя пришла, — свекровь даже не обернулась. — Садись ужинать, там котлеты.
Я села за стол. Посмотрела на Сашку. Он улыбнулся, но как-то натянуто.
Саш, — сказала я спокойно. — А расскажи-ка мне про ипотеку.
Он побледнел так, что даже губы стали белыми. Чашка в руке дрогнула, чай пролился на скатерть.
Какую ипотеку? — спросил он хрипло.
Ту, что на моей квартире висит. Полгода назад. Я сегодня выписку заказала.
Свекровь напряглась, но молчала, впилась в меня глазами.
Катя, это не то, что ты думаешь, — залепетал он. — Это для дела. Мы с мамой бизнес хотели открыть, нужен был стартовый капитал. Квартира же твоя, без залога никто бы не дал. Я хотел тебе потом сказать, когда раскрутимся. Вернули бы всё, даже больше.
Бизнес? — я рассмеялась, но смех вышел страшным. — Какой бизнес? Торговля носками на рынке, как твоя мамаша?
Не смей мать трогать! — он вдруг стукнул кулаком по столу.
Ах, мать нельзя трогать? А квартиру мою трогать можно? Деньги брать можно? Подписи подделывать можно?
Я встала. Свекровь тоже встала, упёрла руки в бока.
Слышь, умная, — зашипела она. — Ты кто такая вообще? Это мой сын, он глава семьи. Он за тебя отвечает, он и решает. А ты сиди и не рыпайся. Деньги вернём, никто твою хату не заберёт. А будешь выступать — вообще без всего останешься.
Я смотрела на неё и вдруг поняла. Это она. Это она всё придумала. Она надоумила его взять кредит. Она прописалась. Она захватывает мою квартиру.
Саша, — сказала я тихо. — Ты понимаешь, что это уголовное дело? Мошенничество в особо крупном размере. Если я заявление напишу, ты сядешь.
Он испуганно посмотрел на мать. Она скривилась.
Не запугаешь, — отрезала свекровь. — Не сядет. Деньги отдадим, и все дела. А ты, если умная будешь, помалкивай. Или хочешь без мужа остаться?
Я уже без мужа, — ответила я. — Муж так не поступает.
Я развернулась и ушла в зал. Собрала рюкзак, кинула туда документы, ноутбук, пару вещей. Свекровь стояла в дверях и смотрела, криво ухмыляясь.
Куда собралась? К любовнику?
К подруге. А ты, Валентина Ивановна, наслаждайся пока. Скоро я вернусь. И тогда мы поговорим по-другому.
Я вышла, хлопнув дверью. В подъезде села на ступеньку и разрыдалась. Впервые за долгое время. Сидела и ревела, как дура, уткнувшись лицом в рюкзак.
Позвонила Наташка, подруга. Я сквозь слёзы рассказала ей всё. Она примчалась через полчаса, забрала меня к себе. Поила чаем, успокаивала, гладила по голове.
Ты что думаешь делать? — спросила она.
Не знаю. Но просто так я это не оставлю. Они думают, что я дура, что проглочу. А я не проглочу.
Наташка кивнула.
Правильно. Я с тобой. Что надо — помогу.
Я сидела на её кухне, пила чай и смотрела в окно. В голове крутился один и тот же вопрос: как доказать, что я не подписывала эти бумаги? Как наказать их? И можно ли вообще вернуть свою жизнь обратно?
Ответов не было. Но была злость. Холодная, лютая злость, которая согревала лучше всякого чая.
Я прожила у Наташки три дня. Три дня валялась на диване, смотрела в потолок и перебирала в голове варианты. Наташа уходила на работу, возвращалась вечером с продуктами, кормила меня ужином и молчала. Она понимала, что говорить пока не о чем. Я сама не знала, что делать дальше.
На четвёртый день позвонил Сашка. Я смотрела на экран телефона, и рука сама тянулась сбросить. Но я ответила.
Катя, приезжай, — голос у него был уставший, больной. — Мама в больницу попала. Сердце прихватило. Скорая увозила. Я один не справляюсь.
Я молчала. Слишком много всего навалилось, чтобы вот так взять и побежать.
Катя, ты слышишь? Она просит тебя. Говорит, что была неправа. Хочет извиниться. Приезжай, пожалуйста.
Я усмехнулась. Извиниться. Эта женщина, которая полгода вытирала об меня ноги, которая вместе с сыном оформила ипотеку на мою квартиру, теперь хочет извиниться. Сердце, видите ли, прихватило.
В какой она больнице? — спросила я холодно.
В первой градской. Кардиология. Катя, ну приезжай. Мы же семья.
Семья, — повторила я. — Хорошо. Я приеду.
Наташка, услышав это, выскочила из кухни с полотенцем в руках.
Ты с ума сошла? Зачем? Они тебя там съедят!
Не съедят. Я теперь другая. Мне нужно кое-что проверить.
Я оделась, накрасилась, причесалась. Наташка смотрела на меня с подозрением.
Ты чего такая спокойная? Прямо страшно.
Всё нормально. Я пошла.
В больницу я приехала к вечеру. Нашла отделение, долго объяснялась с вахтёршей, пока меня пропустили. Палата была на третьем этаже, общая, на четыре человека. Свекровь лежала у окна, бледная, с капельницей в руке. Рядом сидел Сашка, понурый, с тёмными кругами под глазами.
Увидев меня, свекровь оживилась. Попыталась даже приподняться на подушке, но я махнула рукой, мол, лежите.
Пришла, — прошептала она. — Спасибо, Катенька. Садись.
Я села на стул, который освободил Сашка. Он вышел в коридор, оставил нас вдвоём. Свекровь смотрела на меня, и в глазах у неё было что-то новое. То ли страх, то ли уважение. Я не поняла.
Ты прости меня, Катя, — начала она тихо. — Я дура старая. Наговорила, наделала делов. Сашка тоже хорош. Это я его надоумила с кредитом. Думала, бизнес откроем, разбогатеем, тебе же лучше будет. А вышло вон как. Ты не сердись.
Я молчала. Смотрела на неё и слушала.
Я поживу тут немного, в больнице, а потом, может, к Людке перееду. У неё тесно, конечно, но перебьюсь. Не буду вам мешать. Вы молодые, вам жить надо. А я старая, мне много не надо.
Она говорила и говорила, а я сидела и думала: врёт или нет? Сердце у неё действительно прихватило или это спектакль? И зачем ей сейчас сдаваться, если она уже почти выиграла? Ипотека висит, прописка есть, половину квартиры они с сыном уже контролируют.
Я не верю вам, Валентина Ивановна, — сказала я спокойно. — Вы меня обманывали с первого дня. Вы украли у меня подпись, вы украли мои деньги, вы украли мой покой. С чего мне вам верить сейчас?
Она закрыла глаза. Из-под ресниц покатилась слеза. Настоящая или нет — я не знаю.
Дело твоё, — прошептала она. — Не верь. Я заслужила. Но я правду говорю. Устала я. Война эта меня доконала. Хочу покоя.
Я встала.
Выздоравливайте, — сказала я сухо. — Я пойду.
В коридоре меня ждал Сашка. Он выглядел жалко. Совсем не тот мужчина, за которого я выходила замуж.
Катя, поговори со мной, — попросил он. — Давай всё решим. Я квартиру перепишу обратно. Кредит буду сам платить. Только вернись.
Я посмотрела на него и вдруг поняла, что ничего уже не чувствую. Ни злости, ни обиды, ни любви. Пустота.
Саша, ты предал меня. Ты использовал меня. Ты подделал мои документы. Это не лечится разговорами. Я подам на развод.
Он побледнел ещё сильнее.
Катя, не надо. Мы же столько лет вместе. Я люблю тебя.
Не надо про любовь. Любящие так не поступают.
Я развернулась и пошла к лифту. Он не догонял.
Вечером того же дня я позвонила юристу. Рассказала про ипотеку, про подписи, про больницу и про то, что свекровь якобы хочет уйти. Юрист слушала молча, потом сказала:
Катя, это хорошо, что они испугались. Значит, чувствуют свою неправоту. Но на слово им верить нельзя. Нужны доказательства. Нужно зафиксировать, что они признают факт подделки. Тогда у нас будут все шансы отменить ипотеку и привлечь их к ответственности.
Как зафиксировать?
Придётся немного порисоваться. Согласитесь на переговоры. Встретьтесь с ними, но включите диктофон. Пусть сами всё расскажут. Как подписывали, кто придумал, зачем. Это будет доказательством в суде.
Я подумала. Идея была опасная, но другого выхода я не видела.
Хорошо. Я попробую.
На следующий день я позвонила Сашке сама. Он ответил сразу, будто ждал.
Саша, я подумала. Давай встретимся, поговорим нормально. Без криков, без скандалов. Просто поговорим.
Он обрадовался так, будто я согласилась вернуться.
Да, конечно! Когда? Где?
Давай завтра у нас дома. В нейтральной обстановке. Чтобы мама твоя тоже была. Я хочу всё окончательно решить.
Он замялся.
Мама в больнице ещё. Но в субботу её выписывают. Давай в субботу вечером?
Давай.
Я отключилась и посмотрела на Наташку. Она сидела напротив и качала головой.
Ты рисковая, Катька. Они же тебя там прикопают.
Не прикопают. Я теперь осторожная.
Я достала телефон и заказала маленький диктофон. С доставкой на следующий день. В субботу утром я пришла к юристу, показала ей диктофон, она проверила, объяснила, как лучше вести разговор.
Главное, — сказала она, — чтобы они сами, добровольно, без давления с вашей стороны, рассказали, как подделывали подписи. Не задавайте наводящих вопросов. Пусть говорят сами.
Я кивнула.
В субботу вечером я стояла у двери своей собственной квартиры. В руке — сумка с диктофоном, включённым на запись. Сердце колотилось где-то в горле. Я нажала на звонок.
Дверь открыл Сашка. Улыбался, но глаза бегали.
Проходи, Кать. Мы тебя ждём.
Я вошла. В прихожей пахло пирожками, как в первый раз. Свекровь сидела на кухне, уже в своём малиновом халате, бледная после больницы, но сытая и довольная. Рядом с ней сидела Людка, её дочь. Та самая, которая приходила помогать.
О, явилась, — сказала Людка с усмешкой. — Садись, гостьей будешь.
Я села за стол. Диктофон лежал в сумке, сумка висела на стуле, рядом со мной. Я надеялась, что запишет.
Ну, давайте говорить, — начала я. — Вы хотели мириться, я пришла слушать.
Свекровь переглянулась с Людкой. Сашка сел напротив, мял в руках салфетку.
Катя, — начала свекровь сладким голосом. — Мы тут подумали с детями. Действительно, неправы мы были. Особенно с ипотекой. Сашка дурак, я дура. Прости нас.
Я молчала, ждала.
Ты не думай, мы всё вернём, — встряла Людка. — Кредит платить будем. Сашка работу нормальную найдёт, я помогать буду. Квартира твоя останется. Только не заявляй никуда, ладно?
А как вы оформили ипотеку без меня? — спросила я как можно спокойнее. — Я же не подписывала ничего.
Сашка дёрнулся, но свекровь опередила его.
Да ладно тебе, — махнула она рукой. — Подпись твою Сашка сам поставил. Он же знает, как ты расписываешься. В банке даже не посмотрели. Деньги дали, и хорошо.
А в МФЦ кто ходил? Когда меня прописывали?
Я, — буркнул Сашка. — С твоим паспортом. Там тоже твою подпись поставил. Девушка даже не глядела.
Я сидела и слушала. Они говорили спокойно, будто обсуждали погоду. Признавались в преступлениях, не понимая этого. Или понимая, но думая, что я никуда не пойду.
А документы на дарение? — спросила я. — Я же ничего не дарила.
Это я придумала, — гордо заявила свекровь. — Чтобы ты, если что, без квартиры осталась. Но теперь мы же миримся, так что порвём те бумаги. Они у нотариуса лежат, Сашка заберёт.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Они спокойно сидели на моей кухне, ели мои продукты и обсуждали, как меня обманывали. И при этом просили прощения.
А вы знаете, что за подделку подписей можно срок получить? — спросила я тихо.
Людка усмехнулась.
Не получит никто. Ты же своя, не заявишь. А если заявишь, то Сашка сядет, а тебе квартира достанется? Или ты думаешь, что с ним по-честному?
Я встала.
Спасибо за откровенность, — сказала я. — Мне всё понятно.
Ты куда? — встрепенулся Сашка. — Мы же не договорили!
Всё мы договорили, Саш. Более чем.
Я взяла сумку, вышла в коридор. Свекровь крикнула вслед что-то обидное, но я уже не слушала. Я вышла на лестницу, спустилась на один пролёт, села на подоконник и достала диктофон. Перемотала запись. Голоса были слышно хорошо. Очень хорошо.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время.
Наташка ждала меня дома с ужином. Я вошла, кинула диктофон на стол.
Вот, — сказала я. — Есть разговор. Они во всём признались.
Наташка округлила глаза.
Ты серьёзно? Они прям так и сказали?
Прям так и сказали. И про подписи, и про ипотеку, и про дарственную. Всё на плёнке.
Мы сидели полночи, слушали запись, перематывали, слушали снова. Голос свекрови звучал отчётливо, особенно когда она хвасталась, что придумала план с дарственной. Сашка мямлил, но тоже признавал.
Утром я позвонила юристу. Рассказала. Она сказала приезжать с диктофоном немедленно.
Это золото, Катя, — сказала она, прослушав запись. — С этим мы выиграем. Я готовлю иск в суд. Признание сделок недействительными, выселение, снятие с регистрации. И заявление в полицию на мошенничество.
В полицию? — переспросила я. — А если Сашку посадят?
Юрист посмотрела на меня поверх очков.
Катя, он подделал ваши подписи, оформил ипотеку на ваше имя, пытался отобрать квартиру. Вы хотите его жалеть?
Я молчала. Внутри боролись два чувства. С одной стороны — он муж, почти десять лет вместе. С другой — он предатель, который чуть не оставил меня на улице.
Я подумаю, — сказала я.
Думайте быстро. Иск подавать нужно сейчас.
Я вышла от юриста и долго бродила по городу. Думала. Вспоминала нашу свадьбу, первые годы, как он дарил цветы, как мы мечтали о детях. А потом вспоминала его мать, её халат, её насмешки, его молчание, поддельные подписи, ипотеку.
К вечеру я приняла решение.
Месяц я прожила как на иголках. Юрист готовила документы, собирала доказательства, делала запросы в банк и Росреестр. Я каждый день ждала звонка, боялась, что что-то пойдёт не так. Сашка звонил постоянно. То просил прощения, то угрожал, то плакал в трубку. Я не брала. Только читала сообщения, чтобы знать, что у них на уме.
Свекровь выписали из больницы через неделю после нашего разговора. Она вернулась в мою квартиру и, судя по всему, чувствовала себя прекрасно. Сашка писал, что она снова командует, снова готовит, снова собирает Людку в гости. Про мои вещи они даже не вспоминали. Я представила, как они сидят на моей кухне, пьют чай и обсуждают меня, и меня трясло от злости.
Наташка отпаивала меня валерьянкой и говорила, что всё будет хорошо. Я не верила. Слишком много всего навалилось.
За две недели до суда мне пришла повестка. Я смотрела на этот казённый листок и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Заседание назначено на понедельник, десять утра, районный суд.
Я позвонила юристу.
Всё нормально, Катя, — сказала она. — Мы готовы. Диктофонную запись приобщили к делу, банк предоставил документы, там везде ваша подпись, но экспертиза покажет, что она поддельная. Не бойтесь. Правда на вашей стороне.
А если они всё отрицать будут?
Будут. Обязательно будут. Но у нас есть доказательства. Судья не дурак, разберётся.
В воскресенье вечером я не могла уснуть. Лежала на диване у Наташки, смотрела в потолок и прокручивала в голове завтрашний день. Представляла, как войду в зал, как увижу их, как они будут врать. Наташка рядом ворочалась, тоже не спала.
Кать, — прошептала она. — Ты как?
Не знаю. Страшно.
Всё будет хорошо. Ты сильная. Я с тобой завтра пойду, можно?
Можно. Спасибо.
Утром я надела строгое чёрное платье, волосы убрала в пучок, никакой косметики. Наташка оделась скромно, как свидетельница. Мы вышли пораньше, чтобы не опоздать.
Суд находился в старом здании в центре. Огромные двери, мраморные полы, очередь на входе с металлоискателем. Мы прошли, поднялись на второй этаж, нашли нужный зал. Дверь была закрыта, на скамейке сидели какие-то люди.
Вы к кому? — спросила женщина в форме.
На десять часов, судья Петрова.
Проходите, сейчас начнут.
Мы вошли в зал. Небольшое помещение, скамьи для публики, стол судьи, два стола для сторон. Я села на своё место, Наташка за моей спиной. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём зале.
Через пять минут вошли они. Сашка, свекровь и Людка. Свекровь была в своём любимом малиновом халате, поверх накинула пальто. Выглядела она бодро, даже слишком. Сашка мялся сзади, глаза в пол. Людка оглядела зал с видом победительницы.
А, явились, — громко сказала свекровь, увидев меня. — Сидят тут. Ну-ну.
Тише вы, — шикнула на неё Людка. — Не здесь.
Судья вошла ровно в десять. Женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и строгим взглядом. Все встали, сели. Началось заседание.
Судья зачитала материалы дела, спросила, понятны ли права. Все кивнули. Потом слово дали моему адвокату. Она говорила спокойно, уверенно, перечисляла факты: подделка подписей, незаконная ипотека, временная регистрация без согласия собственника, попытка оформления дарственной.
Свекровь слушала и кривилась. Когда адвокат закончила, судья обратилась к ответчикам.
Ответчик Саша, ваша позиция?
Он встал, мялся, смотрел в пол. Свекровь толкнула его локтем.
Мы не согласны, — буркнул он. — Всё было по закону. Она сама подписывала. Мы её не заставляли.
Судья посмотрела на него поверх очков.
Подписывала? А свидетельства экспертизы говорят об обратном. У нас есть заключение, что подписи на кредитном договоре и на заявлении о регистрации выполнены не Катей, а другим лицом. Ваши комментарии?
Сашка побелел. Людка дёрнулась, но свекровь опередила её.
А экспертиза эта купленная! — выкрикнула она. — Она же денег на адвоката не пожалела, вот и купила!
Судья постучала молоточком.
Валентина Ивановна, тишина в зале. Если будете выкрикивать, я удалю вас из зала. У вас есть адвокат?
Нет адвоката. Сами справимся.
Тогда задавайте вопросы, но спокойно.
Свекровь встала, упёрла руки в бока и уставилась на меня.
А скажи-ка, Катерина, зачем тебе всё это? Мы ж тебя по-хорошему просили, мириться звали. А ты вон что удумала. Мужа посадить хочешь? Квартиру отобрать? Жадность тебя заела?
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё кипит. Но сдержалась, ответила тихо:
Я ничего не отбираю. Это моя квартира. Вы её украли. Вы подделали мои подписи, взяли кредит на моё имя, прописались без спроса. Это не жадность, это закон.
Закон, — передразнила свекровь. — Нашла законницу. А то, что Сашка тебя кормил, поил, жильё давал? Это не считается?
Какое жильё? Это моё жильё! — не выдержала я.
Судья снова постучала.
Прекратите. Ответчик Валентина Ивановна, сядьте. Слово предоставляется истцу для дополнительных доказательств.
Мой адвокат встала.
Ваша честь, у нас есть аудиозапись разговора, состоявшегося между сторонами. На этой записи ответчики признаются в подделке подписей и в мошеннических действиях. Просим приобщить к делу и воспроизвести.
Судья кивнула. Адвокат включила диктофон. Из динамиков полились голоса.
Я, — буркнул Сашка. — С твоим паспортом. Там тоже твою подпись поставил. Девушка даже не глядела.
Это я придумала, — голос свекрови. — Чтобы ты, если что, без квартиры осталась.
В зале повисла тишина. Свекровь побагровела. Сашка закрыл лицо руками. Людка вскочила.
Это подделка! — заорала она. — Она специально нас провоцировала! Она диктофон принесла!
Судья постучала молоточком три раза.
Тишина в зале! Сядьте немедленно. Запись будет приобщена к делу и направлена на экспертизу на предмет отсутствия монтажа. Но уже сейчас очевидно, что ответчики признают факт подделки.
Свекровь вскочила, несмотря на окрики судьи.
Да вы что тут все сговорились? — закричала она. — Я мать! Я ребёнка растила! А эта... эта... Она Сашку окрутила, квартиру отжала, а теперь и меня выгнать хочет! Да я на вас всех управу найду!
Выведите ответчика, — устало сказала судья приставу.
Пристав подошёл к свекрови, взял под руку. Она вырывалась, кричала что-то про Советский Союз и честных людей. Людка попыталась заступиться, но пристав был непреклонен. Свекровь вывели в коридор, дверь закрылась.
Сашка сидел ни жив ни мёртв. Людка злобно смотрела на меня, но молчала.
Судья продолжила заседание. Допросили свидетелей. Тётя Зина, соседка с пятого этажа, подтвердила, что видела, как свекровь скандалила, как выкидывала мои вещи, как материлась в подъезде. Банковский эксперт подтвердил, что подписи на документах не мои.
К обеду судья объявила перерыв. Мы вышли в коридор. Свекровь сидела на скамейке, злая, как чёрт. Увидев меня, вскочила.
Ну что, добилась? — зашипела она. — Радуешься?
Я прошла мимо, ничего не ответив. Наташка сжала мою руку.
Держись, — шепнула она. — Ещё немного.
После перерыва судья зачитала решение. Я слушала и боялась дышать.
Суд постановил: признать договор дарения недействительным. Признать кредитный договор недействительным, обязать банк снять обременение с квартиры. Выселить Валентину Ивановну из жилого помещения без предоставления другого жилья. Снять её с регистрационного учёта. В удовлетворении встречных исков ответчикам отказать. Материалы дела передать в следственные органы для возбуждения уголовного дела по факту мошенничества.
Свекровь охнула и схватилась за сердце. Людка подхватила её, запричитала. Сашка стоял бледный, как стена.
Катя, — позвал он. — Катя, пожалуйста...
Я посмотрела на него. В первый раз за долгое время — спокойно и ровно.
Всё, Саша. Свободен.
Я развернулась и вышла из зала. Наташка бежала следом, что-то говорила, обнимала, но я не слышала. Я вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и заплакала. Впервые за много месяцев — не от боли, а от облегчения.
Через три дня приставы пришли выселять свекровь. Я стояла на лестничной клетке и смотрела, как выносят её вещи. Малиновый халат, старые тапки, банки с соленьями, вязальные спицы. Всё это летело в пакетах, в коробках, в узлах.
Свекровь проклинала меня на чём свет стоит. Обещала сжечь дверь, отравить кошку, написать на меня во все инстанции. Сашка стоял рядом с потухшим взглядом и молчал. Людка таскала сумки и шипела сквозь зубы.
Когда вынесли последнее, свекровь обернулась ко мне.
Запомни, Катерина, — прохрипела она. — Бог всё видит. Он тебе воздаст.
Я посмотрела ей в глаза.
Уже воздал. Вы мне воздали. Спасибо, что научили не верить никому.
Дверь захлопнулась. Я зашла в пустую квартиру. Открыла все окна, впустила свежий воздух. Потом села на пол посреди зала и разрыдалась. Но это были другие слёзы. Слёзы свободы.
После того как за ними захлопнулась дверь, я долго стояла в прихожей и слушала тишину. Впервые за полгода в квартире было тихо. Ни телевизора, орущего с утра, ни громких разговоров на кухне, ни шарканья тапок по паркету. Я прошлась по комнатам, заглянула в каждый угол. Везде был запах чужой жизни — валокордин, дешёвый табак, жареное сало.
Я открыла все окна настежь. Ноябрьский ветер ворвался в квартиру, закружил пыль, зашевелил шторы. Я стояла посередине зала и дышала. Глубоко, жадно, будто всю жизнь задыхалась.
Первые три дня я почти ничего не делала. Просто ходила по комнатам, трогала стены, открывала шкафы. Проверила, что они забрали. Забрали почти всё своё, но оставили кучу хлама. Рваные носки, старые газеты, пустые банки из-под солений, сломанную скалку. Я собрала всё в огромные мешки для мусора и вынесла на помойку. Мешков было восемь.
На четвёртый день пришла клининговая бригада. Две женщины мыли окна, драили полы, оттирали кухню от жира. Я сидела на подоконнике в зале и смотрела, как исчезают следы их присутствия. К вечеру квартира блестела. Пахло хлоркой и свежестью.
Наташка пришла в субботу с тортом и шампанским.
Ну что, хозяйка, принимай гостя, — улыбнулась она. — Отмечать будем?
Будем.
Мы сидели на кухне, пили шампанское, ели торт и молчали. Наташка понимала, что говорить пока рано. Слишком много всего навалилось, чтобы вот так просто взять и порадоваться.
Что дальше думаешь? — спросила она осторожно.
Не знаю. Развод подам, это точно. Квартиру приведу в порядок. Мебель надо новую купить, потому что старая вся провоняла. Диван этот вообще выкинуть.
А Сашка? Не звонит?
Звонит. Каждый день. Я не беру.
И правильно. Пусть знает.
Мы допили шампанское, и Наташка ушла. Я осталась одна. Включила телевизор, но звук сделала тихо, чтобы просто было не пусто. Сидела в зале на подоконнике, смотрела в окно и думала.
Через неделю пришла повестка из полиции. Меня вызывали как потерпевшую по уголовному делу о мошенничестве. Я оделась и поехала. Следователь оказался молодым парнем, уставшим, заваленным бумагами. Он задавал вопросы, я отвечала. Рассказала всё по порядку: как подписывала бумаги не глядя, как обнаружила ипотеку, как сделала запись на диктофон.
Всё понятно, — сказал он. — По вашим материалам возбуждено дело. Фигуранты — Саша и Валентина Ивановна. Они пока дают показания, но, судя по всему, вину признают частично. Говорят, что хотели как лучше, что вы сами соглашались.
Я усмехнулась.
Сами соглашались? А подписи поддельные?
Это они объясняют тем, что вы якобы просили их подписывать за вас, потому что уставали или болели.
Я даже рассмеялась.
Когда это я болела? Я вообще ни разу на больничном не была за последние три года.
Следователь пожал плечами.
Мы назначили дополнительные экспертизы. Если подтвердится, что подписи не ваши, им грозит реальный срок. Статья 159 УК РФ, мошенничество в крупном размере. До шести лет.
Я вышла из полиции и долго стояла на крыльце. Шёл снег. Первый снег в этом году. Крупные хлопья падали на асфальт, таяли. Я смотрела на них и думала о Сашке. Шесть лет. Неужели он заслужил шесть лет тюрьмы?
Вечером он позвонил снова. Я ответила.
Катя, — заговорил он быстро, будто боялся, что я брошу трубку. — Катя, умоляю, забери заявление. Я всё отдам, всё верну. Кредит сам плачу, квартиру тебе оставлю. Только не сажай меня.
Я молчала.
Катя, ты слышишь? Мать в больнице лежит, у неё сердце еле работает. Если меня посадят, она не переживёт. Ты же не злая, я знаю.
Не злая, — повторила я. — А ты, значит, злой? Ты, когда подписи подделывал, когда ипотеку на меня оформлял, ты добрый был?
Я дурак, Катя. Мать меня заставила. Я не хотел.
Ты взрослый человек, Саша. Тебя палкой никто не бил. Ты сам выбирал. И ты выбрал маму и деньги. А меня выбрал на роль жертвы.
Он заплакал в трубку. Всхлипывал, просил прощения. Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна жалости. Та самая, из-за которой я когда-то прощала ему мелкие обманы, забывчивость, равнодушие. Но сейчас я сдержалась.
Саша, я подумаю. Но ничего не обещаю.
Я отключилась и долго сидела, глядя в стену. Наташка, которая была рядом, смотрела на меня с тревогой.
Не вздумай жалеть его, — сказала она твёрдо. — Он тебя чуть без квартиры не оставил. И мать его такая же. Пусть отвечают.
Я кивнула. Но внутри что-то царапало.
Через две недели мне позвонила Людка. Голос у неё был злой, отчаянный.
Слушай сюда, Катя, — зашипела она в трубку. — Мать в реанимации. Сердце. Врачи говорят, может не выкарабкаться. Сашку забрали, дали подписку о невыезде, но он сам не свой. Ты добилась своего? Довольна?
Я молчала.
Если мать умрёт, это на тебе будет. Поняла? Ты её убила. Своими руками.
Она бросила трубку. Я стояла с телефоном в руке и смотрела в одну точку. Внутри было пусто.
Я поехала в больницу. Сама не знаю зачем. Нашла отделение реанимации, долго объясняла медсёстрам, что я родственница. Меня не пустили. Только сказали, что состояние тяжёлое, но стабильное.
В коридоре сидел Сашка. Увидев меня, вскочил, подошёл.
Катя... спасибо, что пришла.
Я не к тебе. Я просто хотела...
Я не договорила. Что я хотела? Убедиться, что она жива? Увидеть её страдания? Сама не знаю.
Мы стояли в больничном коридоре, пахло лекарствами и хлоркой. Сашка выглядел ужасно: небритый, осунувшийся, с красными глазами.
Катя, прости меня, — сказал он тихо. — Я всё понял. Я дурак. Я потерял тебя, потерял всё. Если мать выживет, мы уедем. В деревню, к Людке. Я больше никогда не появлюсь. Только забери заявление, умоляю.
Я посмотрела на него. На этого человека, которого когда-то любила. С которым планировала детей, старость, жизнь. И вдруг поняла, что ничего не чувствую. Совсем.
Саша, я не буду забирать заявление. Это вы выбрали такой путь. Вы сами. Пусть суд решает.
Он побледнел ещё сильнее.
Ты правда хочешь, чтобы я сел?
Я хочу справедливости. Всё.
Я развернулась и пошла к лифту. Он не догонял.
Через месяц был суд. Я пришла как потерпевшая, давала показания. Свекровь лежала в больнице, поэтому судили только Сашку. Он сидел на скамье подсудимых, маленький, жалкий, в серой куртке. Людка пришла с адвокатом, но тот мало чем мог помочь. Доказательства были неоспоримы.
Суд признал Сашу виновным в мошенничестве в крупном размере. Приговорил к трём годам лишения свободы условно, с испытательным сроком два года. Обязал выплатить мне компенсацию морального вреда — двести тысяч рублей.
Сашка слушал приговор и плакал. Людка кричала, что я продажная, что всё куплено. Её вывели из зала.
Я вышла на улицу. Снова шёл снег. Белый, пушистый, чистый. Я стояла и смотрела на падающие хлопья. Всё кончилось.
Через полгода я сделала в квартире ремонт. Купила новую мебель, новые шторы, новую посуду. Мои фиалки снова зацвели на подоконнике. Я приходила с работы, включала тихую музыку, заваривала чай и садилась в кресло у окна. Смотрела на город, на людей внизу, на закаты.
Сашка иногда присылал сообщения. Поздравлял с праздниками, просил прощения. Я не отвечала. Свекровь, как я слышала, выжила, но стала совсем слабая. Людка забрала её к себе. Больше я их не видела.
Однажды вечером я сидела на кухне, пила чай с мятой и смотрела в окно. В комнате горел торшер, за окном падал снег. Было тихо. Спокойно. Моя квартира снова пахла только мной — духами, кофе, книгами.
Я встала, прошлась по комнатам, провела рукой по новым обоям, по гладкой поверхности стола. Остановилась у окна в зале, посмотрела на своё отражение в стекле. Женщина в уютном свитере, с чашкой в руках, смотрела на меня устало, но спокойно.
Никто больше не придёт и не скажет, что я тут чужая. Никто не переставит мои вещи, не выкинет мои кремы, не ляжет на мой диван. Потому что теперь я тут хозяйка. Единственная и законная.
Я улыбнулась своему отражению, допила чай и пошла спать. Впервые за долгое время — в свою спальню, на свою кровать, под своё одеяло.
Утром меня ждал новый день. Моя жизнь. Моя квартира. И только я решаю, кому в неё входить.