В колхозе существовал неписаный порядок: в каждую последнюю пятницу месяца мужчины получали расчёт. Женщины заранее собирались у конторы плотной стеной, стараясь успеть перехватить деньги у своих, пока те не разошлись. Разумеется, забрать всё до копейки не удавалось, однако значительная часть суммы неизменно оказывалась в женских руках.
Когда в конторе отгремят голоса, уляжется суета, а упрямые рубли наконец перекочуют из мужских ладоней в женские, жёны стремглав разлетались по домам. Встречу нужно было подготовить основательно. Во-первых, убрать с прохода всё, обо что хозяин мог бы запнуться. Во-вторых, разостлать постель так, чтобы он мог рухнуть без лишних движений, и застелить её чем-нибудь попроще: обычно мужчины валились прямо в одежде и в сапогах. Всё острое и опасное следовало спрятать подальше от глаз. Детям — строгое напоминание: лишний раз не показываться. И, самое важное, самой себе повторить про терпение, чтобы не сорваться на резкость и не ответить сгоряча.
К вечеру женщины выходили посидеть на брёвнах у дома Натальи. Кто нёс с собой семечки, кто — шитьё, кто — моток ниток, лишь бы занять руки. Сидели, болтали, переглядывались, прислушивались к дальним шагам и ждали своих. Никто не пытался их разогнать: порой ожидание затягивалось до позднего часа.
В тот раз беседа, как водится, началась с детей, перешла на урожай, а затем — по привычной колее — повернула к мужьям. Любка, конопатая, неприметная лицом и потому вечно сердитая, протянула, щёлкая семечками:
— А вы представьте, если бы мы жили в городе. Там мужчины, говорят, сплошная интеллигенция: никто не напивается, разве что в праздник пригубят, и руками размахивать не станут.
Женщины рассмеялись.
— Ну и выдумщица! — фыркнула одна. — Мужчины и не пьют? Насмешила!
Любка не сдавалась.
— А я правду говорю. Вспомните, в прошлом году к Семёновым приезжали городские… как их… дачники. Комнату снимали. Он свою жену не то что пальцем не тронул — он и слова грубого ни разу не сказал. Всё у него: милая, любимая. И к хмельному вообще не прикасался.
Лёнка, соседка Натальи, отмахнулась, не скрывая скепсиса.
— Значит, с чудинкой. Болезный какой-то. Мы же не знаем, какой он в другом: может, прижимистый, может, глупый, может, ещё что похуже.
— Да какой прижимистый! — возмутилась Любка. — Он в магазине всё вкусное скупал! Только она у него… — Любка кивнула в сторону, подбирая слова. — Ни вида, ни стать.
Наталья, до этого слушавшая молча, протянула:
— Женщины, хватит. Скажите лучше вот что: отчего это мы с вами после расчёта не садимся так же, не гуляем, и не заставляем мужчин бегать вокруг нас? Отчего мы трезвые и терпеливые, а они — как заведённые?
Все разом повернулись к ней.
— Чего вы так уставились? — Наталья подняла подбородок. — Мы что, хуже?
Лёнка прищурилась, и в её голосе мелькнула насмешка:
— Наташ, а мысль-то ты подала… занятную.
Наталья неожиданно улыбнулась, медленно, уверенно.
— Только вы не дрогнете?
Любка побледнела.
— Да вы что! Совсем разум потеряли? В деревне издавна так: после получки мужчины гудят, дома шум поднимают, а затем весь месяц работают, не разгибаясь.
— Вот пусть и работают, — спокойно ответила Наталья. — Работу им никто не запрещает. Но время нынче другое. Не в стародавние века живём. Значит, и порядки можно поправить.
Женщины придвинулись ближе, заговорили вполголоса, перебивая друг друга, и принялись составлять план. Кто-то хмыкал, кто-то опасался, кто-то раздувался от смелости.
— А если у них совсем головы не будет? — спросила Лёнка. — Если полезут?
— Тогда — ноги в руки, — коротко ответила Наталья. — Сегодня — никаких лишних слов. Не задевать. Действовать строго по уговору. Только если сами начнут лезть.
Любка скривилась:
— Я его рожу в такие дни видеть не могу… Ладно. Ради общего дела постараюсь удержаться.
Наталья хлопнула в ладони.
— Всё, по домам. Завтра собираемся здесь же, ровно в полдень.
— Ой, тревожно мне, — прошептала кто-то, поправляя платок.
Женщины быстро разошлись: пора встречать кормильцев, отметивших расчёт.
Степан вошёл в дом, распахнув дверь с ноги.
— Еду на стол! — рявкнул он.
Наталья даже не вздрогнула. Спокойно кивнула и показала на накрытый стол.
— Уже всё стоит. Ешь.
Степан хмыкнул, довольный: мол, дрессировка не зря. Правда, такой тон у Натальи случался лишь раз в месяц. В остальные дни он старался не задевать жену лишний раз. Понимал: и она работает, и за детьми глядит, и дом на ней. Но в такие вечера он наслушается мужских разговоров, наберётся хвастливых примеров — как кто жену держит в строгости, — и внутри будто что-то распирает, хочется показать власть.
Он сел, нарочно уронил вилку на пол и, прищурившись, приказал:
— Подними.
Наталья посмотрела на него так, будто не расслышала.
— Ты настолько обессилел, что сам нагнуться не можешь?
Степан ударил ладонью по столу.
— Подними! Мужики говорят, у них жёны чуть ли не в пояс, когда те домой приходят. А у меня — повторяй два раза!
Наталья усмехнулась, поднялась, взяла подойник и спокойно вышла за дверь, словно разговор окончен.
Степан вскочил, зацепил стул — тот грохнулся на пол. Из спальни вылетели перепуганные мальчишки.
— А ну стой! — рявкнул он и, как вихрь, слетел с крыльца.
Он догнал Наталью у двора, схватил за рукав и так дёрнул, что ткань затрещала и разошлась. Ему показалось, что он действует недостаточно грозно. Он замахнулся… и встретился взглядом с женой. Рука повисла в воздухе.
Этой паузы Наталье хватило. Она резко подалась к сараю, ухватила вилы и развернулась обратно.
Степан отступил на шаг.
— Ты… ты что это? — выдохнул он.
Наталья шла прямо на него, не отводя глаз, не моргая. На крыльце плакали дети. Степан пятился, пока спиной не упёрся в забор. Наталья одним движением прижала его к доскам: вилы были для одонков, всего три зубца, и его шея оказалась ровно между ними.
— Я тебе говорила: хочешь гулять с мужиками в день расчёта — гуляй, — чётко произнесла Наталья.
Степан торопливо кивнул.
— Я тебе говорила: терпеть от тебя удары не стану.
Степан кивнул ещё быстрее.
— Я тебе хоть раз дала повод так себя вести?
Он отрицательно мотнул головой. Хмель будто выдуло разом, сразу, как только зубцы вошли в дерево и забор жалобно заскрипел.
Наталья выдернула вилы, бросила их на землю и пошла к детям.
— Ну чего разревелись на всю деревню? — сказала она, обнимая младшего. — Сами шалите — и не плачете. Мы с папкой тоже, видите, не рыдаем.
Старший, вытирая мокрые щёки, спросил:
— Мам, вы что, правда играли?
— Конечно, — Наталья кивнула. — Прямо как вы.
На следующий день мужчины просыпались дома с тяжёлой головой и с удивлением обнаруживали рядом детей, которые не отходили ни на шаг.
— Пап, мы есть хотим!
— Пап, у Петьки палец поцарапан!
— Пап, Мишка мышь поймал и носит в кармане, тихо!
Почти в каждом доме раздавался один и тот же вопрос:
— А мать где?
И почти в каждом доме звучал один и тот же ответ, произнесённый детским голосом:
— Мамка ушла. Сказала, будет вечером. А сегодня ты с нами. Ты главный.
Мужчины хватались за виски, шли к печи, возились с едой, находили на столе записки, читали, широко раскрывали глаза, поднимали брови и выбегали на улицу.
Минут через двадцать на улице уже собрались почти все те, кто накануне едва добрался до дома. Переглядывались, трясли бумажками.
— И у тебя так написано?
— И у меня.
— Это что значит? Куда они все делись?
Кто-то буркнул:
— Выходит, женщины решили нам устроить ответный урок.
Другой повысил голос:
— Признавайтесь, кто дома вчера шумел?
Степан закашлялся и отвёл взгляд. Муж Любки тоже посмотрел в сторону.
Детвора, тем временем, подступала ближе, галдела, требовала внимания. Шум становился невыносимым.
Мужчины снова хватались за головы и торопливо подталкивали ребят к дому: нужно срочно накормить, напоить, успокоить, лишь бы стало тише, лишь бы голова перестала гудеть.
Каждый собирался днём пойти разыскать жену и устроить разбор, чтобы в другой раз неповадно было. Однако день разваливался на тысячу мелких забот.
То Мишкина мышь выскочила из кармана и метнулась к коту. Кот подпрыгнул от неожиданности, понёсся через двор и содрался о калитку так, что шерсть клочьями летела, а дети визжали от восторга.
То Дашка решила «пошить», как мама, уселась за машинку, а Колька полез помогать и умудрился прижать себе палец так, что взвыл на весь дом.
То Олежка с Нинкой объявили себя настоящими поварами: пока отец лежал с мокрым полотенцем на лбу, они высыпали в ведро с водой всю муку и весь сахар, какие нашли. Испугались, что достанется, и решили спрятать ведро… В итоге разлили всё прямо на новый ковёр.
Тут уж баба Катя, соседка, поднимала крик и грозилась идти к участковому: ребятня залезла к ней в клубнику, а вдобавок ещё и козу умудрилась «оседлать». Коза носилась по грядкам, разбрасывая всё вокруг, и баба Катя ходила по двору, размахивая руками, не находя слов.
К вечеру мужчины, вымотанные и притихшие, едва доползли до тех самых брёвен у Натальиного дома. Степан рухнул и, глядя в небо, выдохнул:
— Как… как у них получается за всем этим уследить, ещё и на работу ходить?
Муж Любки, у которого было четверо, сидел с подрагивающим глазом и мрачно ответил:
— Тут без колдовства не обходится.
Он с тоской смотрел на посиневший палец: стоило ему прикрыть глаза минут на пятнадцать, как его близнецы нашли мышеловку и решили проверить, как она срабатывает. Проверили на отцовских пальцах.
Коля подскочил почти до потолка, а младшая дочка — добрая душа — в ту же минуту поставила на диван сковородку с сырыми яйцами. Хотела спросить, по какой причине яйца сами не превращаются в яичницу. В результате у него на спине отпечатался круг сковородки, рубаху пришлось отстирывать собственными руками, лишь бы Любка не увидела, как он не сумел справиться с малышнёй.
— Нет, — устало сказал кто-то. — Похоже, пора завязывать нам с этими гулянками после расчёта. Представьте, если они каждый месяц станут брать себе такой день… Я сегодня хотел на рыбалку сходить, а сейчас мечтаю всего лишь спокойно присесть.
Мужчины тревожно следили, как из калиток появляются дети. Некоторые даже вздрагивали. Однако ребятня, похоже, уже выдала весь запас проделок и мирно ковырялась в песке. Некоторые, вроде Кольки, и вовсе старались лишний раз не дышать, лишь бы на них не обратили внимания.
Степан помялся и признался, не поднимая глаз:
— А я вчера на Наталью руку поднять хотел.
На него уставились.
— За что? — вырвалось у кого-то.
— Вилку на пол уронил, приказал поднять… — Степан сглотнул. — Самому поднять, ясное дело, проще. Но после ваших разговоров будто что-то в голове щёлкнуло. И вот что я думаю… Мужики, а ведь они, женщины наши, наверняка тоже целыми днями нас обсуждают. И что, если они придут сюда сейчас такими же, какими мы были накануне?
На брёвнах повисла тяжёлая тишина. Каждый вспомнил, как вёл себя в прошлую получку, и в позапрошлую, и воспоминания не радовали.
— Стёп, ты чем закончил? — наконец спросили.
— Не успел, — выдохнул он. — Она вилы схватила и к забору меня прижала. Я всю ночь думал… С кем я рядом живу. Если бы она хоть чуть сдвинула… — Степан замолчал, подбирая слова осторожнее. — В общем, меня бы с вами сейчас не было.
Снова замолчали. Кто-то глухо сказал:
— Похоже, у наших женщин терпение кончилось. И у нас вместе с ним.
Коля встал на самое высокое бревно и оглядел улицу:
— Мужчины идут. Что делать?
Степан подскочил, как ужаленный:
— Домой! Ванька, Славка, домой!
Коля тоже метнулся собирать своих. Ещё минута — и брёвна опустели.
Женщины появились на дороге, остановились, переглянулись.
— Ну что, по домам? — сказала Наталья.
— По домам, — согласились остальные. — И знаешь… пусть они и дальше гуляют в день расчёта. Я, пожалуй, готова потерпеть, лишь бы мы такие выходные себе устраивали.
— А я согласна, — подхватила Лёнка. — В городе, конечно, на пиццу не вышло толком: попалась какая-то неудачная. Зато как хорошо получилось! И гуляли, и купались, и на солнце лежали. Я, кажется, лет двести просто так не грелась.
Наталья подняла ладонь, будто ставя точку:
— Ладно. Идём «сдаваться». Только помните: никто не изображает виноватую. Мы отдыхали ровно так же, как они.
Любка вошла домой первой. Перед дверью её на миг повело, но она взяла себя в руки. Колька уже накрывал на стол.
— О, мама пришла! — радостно воскликнул он. — Мы соскучились!
И он, неуклюже, но искренне, подлетел и поцеловал жену — такого Любка не припоминала уже много лет. У неё едва не подкосились ноги.
— Люб, руки помой, — сказал Коля, стараясь говорить мягко. — Сейчас ужинать будем. Мы с ребятами картошки сварили, салат нарезали.
Любка помыла руки, осторожно присела. Коля сам разложил еду по тарелкам, младшим поправил ложки, сел рядом.
— Я вот что придумал, — проговорил он, глядя на неё внимательно. — Давай на следующие выходные в город съездим. С мамой договорись, пусть с детьми посидит. Купим ребятне велосипеды, раз деньги есть. А то им, видно, заняться нечем. И тебе… платье выберем, туфли новые. Хочу, чтобы ты у меня была нарядная. Ты у меня красивая, а ходишь всё в стареньком.
Любка под столом тихонько ущипнула себя.
Больно.
Значит, не сон.
У Натальи дома картина складывалась почти такая же, только она со Степаном не разговаривала. Он суетился рядом, то одно подаст, то другое, будто старается загладить всё без лишних слов.
— Наташ, ну не молчи, — попросил он наконец. — Я… я сам не понимаю, что на меня нашло. Хочешь, я совсем перестану ходить на эти посиделки?
Наталья посмотрела на него лукаво.
— Сможешь?
Степан вскочил.
— Ты мне не веришь?
Он уже хотел выпалить привычное про мужское слово, да осёкся, заметив, как Наталья улыбается. И с какой-то тоской подумал, что лишние обещания давать опасно: он ведь привык держать сказанное.
Утром, когда пастух собирал коров в поле, женщины снова встретились на брёвнах.
— Ну как у кого? — спросила Лёнка, прищурившись.
Любка покраснела и махнула рукой.
— У меня прямо как заново началось… С такими темпами ещё пятого можно ждать, — буркнула она, и женщины прыснули.
— Мне мой новый телевизор обещал, чтобы сериалы смотреть, — похвасталась одна.
— А мне… — подхватила другая, и понеслось.
Наталья лениво, будто между делом, сказала:
— А мне мой пообещал больше не напиваться. Сам сказал. И сказал так, что я поверила.
Женщины присвистнули.
— И как же ты это проверишь?
Наталья пожала плечами:
— Я его не уговаривала. Он сам решил. А я пойду, пока дети спят. Дел по дому много.
Она сверкнула глазами и быстро направилась к дому.
Лёнка протянула ей вслед:
— Телевизор — вещь, конечно… А вот это — да. Эх, не знала, что и такое можно «заказать». Пойду и я со своего хоть что-нибудь возьму, раз уж случай подвернулся.
Любка улыбнулась.
— Степан станет держаться, и остальные, глядишь, подтянутся. Заживём, женщины.
И они разошлись по дворам. Дома ждали мужья — временами непутёвые, неловкие, упрямые, зато свои, родные. И никакие городские им не были нужны: рядом с ними их собственные мужчины, если взяться с умом, оказывались во сто раз лучше.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии, а также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: