Я не собиралась ехать к маме в ту субботу. Правда. У нас с Серёжей были планы: «Леруа», новые полки в прихожую, потом пиццерия, потом диван и сериал. Нормальный выходной, каких сто.
А потом мама позвонила.
– Надюш, ты как? Я тут варенье нашла, малиновое, с дачи ещё. Хочешь заберёшь?
Голос ровный, спокойный. Но я услышала кое-что ещё. Тишину. Полную, мёртвую тишину на фоне. Ни телевизора, ни радио, ни холодильника. Раньше у мамы всегда что-то гудело, бормотало, шипело. А тут ничего.
– Мам, я к тебе заеду. Часа через два.
– Зачем? У тебя же дела.
– Заеду.
Серёжа посмотрел на меня, когда я положила трубку. Я сказала: поеду к маме. Он кивнул. Он всегда так, молча кивает. За это, в том числе, и вышла за него.
***
Раньше у мамы была двушка, герань на подоконнике, запах пирогов каждую субботу. Сорок семь квадратов, которые она обжила за двадцать три года. А потом Виталий ушёл к Ларисе, Лариса забеременела, и мама отдала свою долю квартиры. Просто отдала. Подписала бумаги, собрала два чемодана и уехала.
«Чтобы не ссориться, Надюш. У него же ребёнок будет».
Продала золото, на вырученные деньги взяла однушку на Заречной. Двадцать девять квадратов, пятый этаж без лифта.
Я помогала ей переезжать, таскала коробки. Но потом не была у неё четыре месяца. Работа, Серёжа, ремонт, то одно, то другое. Мама звонила раз в неделю: «У меня всё хорошо, Надюш». И я верила.
Хотела верить.
***
Подъезд пах сыростью и кошачьим кормом. Поднялась на пятый без лифта, позвонила. Мама открыла не сразу, секунд двадцать. Дверь приоткрылась на цепочку.
– Надюш! Ты же сказала через два часа, а я тут не прибрана.
– Мам, открывай.
Первое, что я почувствовала, – холод. Не прохлада, а холод. Я была в куртке и всё равно по рукам побежали мурашки. Мама стояла передо мной в двух кофтах, шерстяных носках и пуховом платке. Кончик носа красный, пальцы белые.
– Мам, у тебя что с отоплением?
– Батарею немного прикрутила. Мне жарко бывает.
Ей жарко. В январе.
Я прошла в комнату. На батарее лежало одеяло, толстое, ватное, чтобы тепло не шло в комнату. Потрогала батарею под ним. Чуть тёплая.
– Надюш, не начинай. У меня счётчик, зимой набегает по четыре тысячи. Прикрутила – теперь полторы.
Две с половиной тысячи экономии. Ценой того, что в квартире можно хранить мясо без холодильника.
Пошла на кухню.
***
Я зашла на кухню и сразу открыла холодильник. Плита чистая, почти не пользованная.
В холодильнике стояла бутылка кефира, начатая. Полбатона хлеба в пакете. Пачка макарон «Макфа» и кусок масла в фольге. Всё. Пустые белые полки и запах холодного пластика.
Я закрыла дверцу медленно, чтобы не хлопнуть. Потому что если бы хлопнула, начала бы кричать.
– Мам, ты что ешь?
– Всё ем. Утром кашу, днём суп. У меня аппетит маленький, Надюш.
У женщины, которая каждое воскресенье жарила котлеты на всю семью и варила борщ в семилитровой кастрюле. Аппетит маленький.
– А где суп?
– Вчера доела. Картошку купить хотела, да скользко на улице.
Она стояла в дверном проёме и улыбалась. Улыбка «у меня всё хорошо», натянутая, аккуратная, как обои поверх трещины в стене.
***
Я села на диван в комнате. Свет горел только на кухне, в комнате лампочка перегорела.
– Мам, сколько у тебя пенсия?
– Надюш...
– Сколько?
– Девятнадцать двести. Коммуналка шесть. Остаётся тринадцать.
Тринадцать тысяч. На еду, одежду, лекарства, всё. Я в «Перекрёстке» за один поход оставляю пять.
– Мам, а Виталий помогает?
– Надюш, при чём тут Виталий. У него семья, маленький ребёнок.
– Ты ему квартиру отдала. Свою половину.
– Мне нужно было, чтобы всё закончилось. Быстро и без суда.
Она опустила голову, стала рассматривать свои руки. Сухие, в трещинках. Я помню эти руки другими: тёплыми, пахнущими кремом «Бархатные ручки».
– Мам, давай я тебя к себе заберу.
– Надюш, не говори глупости.
– У нас комната свободная, Серёжа не против. Переедешь, будешь жить нормально.
– Я не хочу мешать. Вы молодые, у вас своя жизнь.
– Мам, ты здесь замерзаешь. Ты не ешь нормально.
Она подняла голову. Глаза серые, сухие. Мама никогда не плачет. За тридцать три года я видела её слёзы два раза: когда умер дедушка и когда Виталий ушёл.
– Мне шестьдесят лет. Я всю жизнь жила для кого-то. Сейчас живу для себя. Небогато, но это моё. Я не хочу быть обузой.
– Ты не обуза!
– Все так говорят сначала. А через полгода – раздражение. Через год – «мам, может, тебе лучше к себе вернуться». Помнишь бабушку Клаву у тёти Зины? Через год она ела на кухне после всех, чтобы никого не стеснять.
– Мам, я не тётя Зина.
– Знаю. Но не проси.
Она сказала это тихо, но окончательно. Я знала этот голос. С ним спорить бесполезно.
***
Мы пили чай с чёрствым хлебом и подмёрзшим маслом. Мама нарезала его тонко, как будто последний кусок. Впрочем, почти так и было. Рассказывала про соседку Тамару, которая завела кота Барона. Голос ровный, даже весёлый. Только руки выдавали: всё время поправляла платок. Потому что мёрзла.
Я уехала в восемь. В подъезде набрала Серёжу.
– Серёж, заедь в «Ашан». Купи всего. Мяса, курицы, гречки, молока, овощей. На две недели. И обогреватель масляный.
– Что случилось?
– Расскажу дома.
Он не задал больше ни одного вопроса. Я стояла в подъезде, упираясь лбом в холодную стену. Штукатурка крошилась под пальцами.
***
Утром в воскресенье я приехала с четырьмя пакетами из «Ашана» и обогревателем. Серёжа занёс всё на пятый этаж, поставил обогреватель и ушёл в машину ждать.
Мама стояла посреди кухни. Достала курицу из пакета и повертела в руках, как будто давно не видела.
– Надюш, не надо было.
– Мам, я буду приезжать каждые выходные. Привозить продукты. Не спорь. Это не обсуждается.
– Надюш, я не нищая.
– У тебя хлеб и кефир в холодильнике. Это я виновата, что четыре месяца не приезжала. Ты говорила «всё хорошо», и я верила, потому что так было удобнее. Удобнее верить, чем проверить.
Мама молчала. Убрала курицу в холодильник. Потом молоко. Каждый предмет ставила на полку медленно, как будто заново обживала пустое пространство.
Через полчаса обогреватель прогрел комнату. Мама сняла кофту. Потом развязала платок.
– Тепло, – сказала она. – Хорошо.
И улыбнулась. Не той аккуратной улыбкой «у меня всё нормально», а настоящей. Я её почти забыла.
***
Я ездила к маме каждую субботу. Продукты, лампочки, новый чайник. Серёжа однажды приехал с дрелью и повесил полку для книг.
Мама привыкла не сразу. Первые три раза пересчитывала пакеты: «Надюш, это слишком, испортится». Потом стала заказывать: «Привези творог. И укроп, я щи хочу нормальные».
Однажды приехала, а она жарила котлеты. Настоящие, из фарша. Запах стоял такой, что я прямо в куртке села на табуретку. Этот запах – моё детство.
– Мам, ты готовишь!
– А что мне, хлеб жевать, когда продукты есть?
Однажды она позвонила сама. Не в воскресенье вечером, как обычно, а в среду.
– Я просто хотела сказать спасибо. За то, что приезжаешь. Я привыкла к субботам. Жду их, как раньше ждала, когда ты из садика приходила.
У меня защипало в носу. Я вышла из офиса в коридор, чтобы никто не видел.
***
Мама так и не переехала. Живёт на пятом этаже без лифта. Но теперь в холодильнике мясо и молоко, в комнате горит свет, а на батарее сушатся полотенца, а не одеяло.
Виталию я позвонила один раз. Сказала: ты знаешь, как живёт женщина, которая отдала тебе квартиру? Он ответил: «Это были её условия». Я сказала: «Это были твои условия, просто она на них согласилась». И повесила трубку.
Мама иногда говорит: «Надюш, ты слишком много тратишь на меня». А я: «Мам, ты двадцать лет тратила на меня. Мой черёд».
Она качает головой. Улыбается. Той самой улыбкой, настоящей, которую я чуть не потеряла в пустом холодильнике с кефиром и половиной батона.
Если у вашей мамы «всё хорошо», поезжайте и проверьте. Потому что мамы врут. Не со зла, а от любви. Пока мы не заглянем в холодильник.
Если вы любите читать, вот мои другие истории:
и еще:
Благодарю вас за прочтение и добрые комментарии! Всем хорошего дня!