"Жил-был Леший и было у него три дочери — две родные, а третья приёмыш. Всех трёх любил Леший одинаково. Старших отдал замуж за лесовиков, а младшей по сердцу человек пришёлся. Работящий оказался парень: дом построил, хозяйством обзавёлся, а уж потом пришёл свататься честь по чести. Не стал Леший дочери перечить, согласился. Зажили молодые душа в душу. А вскоре у них и сынок родился, Лешему любимый внучек..."
На этом месте Егорушка всегда радостно кричал:
— Это я, это про меня, да, дедушка?!
Леший кивал, усмехаясь в зелёные усы. К Егорке он всей душой прикипел, всем сердцем. Были у него и другие внуки — шустрые, смышлёные лесовички, все как на подбор. А вот поди ты, больше всего тянуло к человеческому мальчонке.
Почитай год не виделись, вырос небось. Прошлой весной Леший отправился погостить к старшим дочерям, да у второй и зазимовал. Муженёк её учудил, пристрастился в зернь играть. Соседу всех белок и зайцев продул. Пришлось поучить уму-разуму — и его, и соседа заодно. Потом всю осень обратно зверей перегоняли.
Соскучился Леший по Егорке, зато подарок на день рождения припас — загляденье. Нож костяной, из оленьего рога вырезанный. Над лезвием Леший пошептал, чтобы не ломалось и не тупилось. А по рукояти плетёнку пустил из трав, птиц и зверей. С таким ножом Егорку в любом лесу как своего встретят. Семь лет парнишке, пора учиться ведовским премудростям. Дар у Егорушки от рождения немалый, главное уследить, чтобы не обернулся против него самого.
Шёл Леший неспешно, на ходу мастерил ножны из бересты для подарка. Старшие дочери с мужьями своими в дебрях поселились, далеко от человеческого жилья. О том, что неладное у людей творится, Леший сообразил, только когда стали попадаться ему по дороге оружные конники. Кто с красными флагами, кто с чёрными, а всё одно — шальные.
Заторопился Леший. В чужих лесах в полный рост не поднимешься, одним шагом через бурелом не перемахнёшь — неуважение это к местным лесовикам. Пришлось волком оборачиваться. Без сна и отдыха бежал.
Как в родном лесу оказался, сразу понял — беда случилась. Кинулся на опушку. Зять дом свой на окраине деревни поставил, до леса рукой подать. Леший замер, всмотрелся. Утро раннее, дома туман скрывает. Людей не видно, только пахнет страхом и кровью.
— Дедушка...
Леший крутанулся, сбрасывая звериный облик.
— Егорушка?!
Он стоял под раскидистой сосной. Бледный, только губы краснеют. Ноги босые грязные, рубашка на груди порвана, вся в бурых пятнах.
— Внучек... — Леший шагнул к нему, обнял. — Родной мой... Как же это? Кто посмел?!
— Они ночью налетели, — Егорка говорил сухо, как взрослый. — В деревне у них кто-то свой. Показали на нас, сказали, что богатые. Батя проснулся, успел двоих топором порешить. Застрелили его. Мамоньку бить стали. Я одного кочергой саданул, так мне руки выкрутили.
Он сглотнул, зябко поёжился. Леший скинул свой зипун, набросил на худые плечи.
— Потом меня ножом тыкали, чтоб она сказала, где деньги спрятаны. Я терпел, дедушка. Я правда терпел, как ты учил. Но так больно было... Мамонька кричала... Потом не помню. Уже под утро очнулся. Они меня в сенях бросили, я замёрз совсем, как зимой. И такой голодный, словно неделю не ел. А кровь остановилась, и силы прибавились. Веришь?
— Верю.
— Их шестеро было, а я их всех убил. И кровь пил. Я упырь теперь, да?
— Ты ведь и сам знаешь, Егорушка.
— Тебе противно со мной?
— Ну что ты, — Леший погладил его по спине. — Я люблю тебя, внучек. Ты прости меня, что не успел.
— Ты ведь не знал. А людей я не прощу. Батя всем помогал, если нужда была. И мамонька детей лечила. А за нас никто не заступился! Никто! Я их всех убью, ни одного человека не оставлю живым, клянусь! Всю их кровь выпью и стану сильным, как вампир в той книжке, которую батя из города привёз. И летать научусь. Только я не хочу нетопырём оборачиваться, лучше филином. Буду с тобой лес охранять. Хорошо я придумал?
— Хорошо. Только ты не торопись, внучек. Отдохни сначала.
— Я думал, придется от солнца хорониться, а оно только жжётся малость, — Егорка потёр глаза и зевнул. — И спать хочется.
— Вот и спи.
Леший поднял внука на руки, понёс, укачивая.
— Баю-баюшки-баю, — забормотал он колыбельную. Древние слова сами приходили на память:
— Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю,
Придёт серенький волчок
И ухватит за бочок.
Унесёт тебя в лесок
Под ракитовый кусток...
Унесёт тебя в лесок
И зароет там в песок...
Егорка улыбался во сне. Леший брёл, растягивая тропинки, сам себя обманывая ради лишней минуты. Но как ни кружи, а на заветную поляну выйдешь. В любом лесу такая есть — круглая, с вековой сосной или осиной в центре. Ежели человек этот круг попадёт, обратно уже сам не выберется и для людей невидим станет. У Лешего на поляне осину в прошлом году бурей сломало, один пенёк остался. Возле него Леший и уложил Егорку. Пригладил ему вихры — мягкие, льняные. Скоро они поредеют, истончатся паутиной. Кожа высохнет, обтянет кости. И не станет Егорки, поползёт по лесным тропам тварь безмозглая, упырь ненасытный, не помнящий ни себя, ни рода-племени. Так не бывать же этому.
— Спи, внучек, — Леший сжал голову Егорки в ладонях и резко повернул.
Хрустнули позвонки. Выгнулось тело, забилось с недетской силой. Леший завыл волком, застонал филином, зашипел полозом. Топнул так, что задрожали деревья. Живым копьём выметнулась из земли молодая осинка, пронзила Егорку — прямо в сердце. Зашевелились корешки, оплели тело, потянули в мягкую постель, прель лесную.
— Спи, внучек, — в третий раз повторил Леший. Тяжело опустился на колени, положил костяной нож возле осинки, погладил землю. — Я к тебе приходить буду, сказки рассказывать. А насчёт клятвы своей не тревожься. Я слово твоё на себя беру.
Он поднялся, выпрямился в полный рост — головой вровень с самыми высокими соснами. В два шага оказался на опушке. В деревне мычала скотина, гремели подойниками хозяйки, как ни в чём не бывало. Только дом на окраине стоял тихий, мёртвый.
Леший уменьшился до роста человеческого, прошёл через огород, заглянул в незапертый хлев. Пусто. А ведь и лошадь была, и корова, и козы. По двору потерянно бродила курица. Леший толкнул дверь избы. В ноздри шибанул запах крови. Егорка всем шестерым разорвал горло, неумело, как волчонок на первой охоте. Один налётчик ещё дышал. Обыкновенный парень, с такими же льняными, как у Егорки, волосами. Леший наступил ему на грудь, ломая рёбра, раздавил сердце.
В горнице долго стоял возле кровати, смотрел на истерзанное тело дочери — всё в синяках, с ожогами на животе, запёкшейся кровью между ног. Косы ей зачем-то отрезали.
"Не надо было отпускать тебя к людям, дочка. Не приняли они тебя, боялись. Ведьмой за глаза называли. И вот как всё закончилось..."
