Пробуждение
Солнце взошло над Хайлендом, штат Техас, нехотя, сквозь пелену смога, будто продрав глаза после такой же бессмысленной ночи. Его лучи, желтые и больные, вползли в гостиную и уперлись в два тела на продавленном диване — два мешка с картошкой, два экзистенциальных провала в форме подростков.
Бивис и Баттхед спали. Точнее, они пребывали в состоянии, близком к растительному. Изо рта Бивиса на подушку (бывшую толстовку с логотипом группы, которую никто никогда не слышал) стекла тонкая струйка слюны, образовав на ткани карту неизведанного континента. Баттхед лежал на спине, задрав подбородок к потолку, и из его горла вырывался звук — смесь храпа и предсмертного хрипа старого мотоцикла.
Напротив них, как языческий идол, стоял телевизор. Тяжелый, пузатый, с мутным от времени кинескопом. Красный огонек на кабельной приставке горел ровно и уверенно — маяк в этом мире, путеводная звезда для двух потерянных душ.
— Угу... угу... — Баттхед издал горловой звук, даже не открывая глаз. Утренняя молитва, означающая: «Я жив, и мир по-прежнему отстой».
Бивис всхрапнул, дернулся и приоткрыл один глаз. Он уставился в потолок, мучительно пытаясь идентифицировать себя в пространстве и времени. Процесс занял минуты три, после чего мозг выдал единственно верный сигнал: мочевой пузырь переполнен.
— Эй, Баттхед, — прохрипел он, толкнув соседа локтем в ребра. — Кажется, моя моча объявила мне войну.
— Заткнись, чувак, — Баттхед лениво отмахнулся, не размыкая век. — Я тут с одной тёлкой из клипа... ну, которая в коже... у нас там всё по-взрослому...
Бивис сполз с дивана и, шатаясь, поплелся в ванную. Проходя мимо кухни, он машинально открыл холодильник. Оттуда пахнуло забвением. Стояла банка с маринованными огурцами — рассол давно превратился в мутный бульон, населенный призраками. Рядом засохший кусок пиццы, по которому проложила миграционный путь колония муравьев. Муравьи выглядели сытыми и довольными — единственные живые существа в этом доме, которым есть ради чего просыпаться. Бивис захлопнул дверцу.
Вернувшись, он застал Баттхеда сидящим на диване. Тот смотрел на выключенный телевизор с таким выражением, будто ждал, что тот заговорит голосом Бога. Телевизор молчал, но это, кажется, не имело значения.
— Чё делать будем? — Бивис плюхнулся обратно. Диван жалобно скрипнул, принимая свою вечную ношу.
— Есть хочу, — Баттхед почесал живот. — Угу. Жратва — это хорошо.
— Денег нет, — констатировал Бивис. Эта новость, судя по его лицу, стала для него откровением, ниспосланным свыше.
Тишина длилась минуту. Вечность по меркам их разговора.
— Слышь, — в глазах Баттхеда, двух маленьких бусинках, заплывших жиром, мелькнуло подобие мысли. — Может, в школу пойдем?
Бивис уставился на него, как на инопланетянина.
— Нахрена?
— Ну, там же тёлки. У них... это... сиськи, — Баттхед хихикнул. — Можно посмотреть. Или даже замутить.
— А чё делать-то надо? — Бивис почесал голову.
— Подойти и сказать чё-нибудь умное. Или просто смотреть. Долго. Это работает.
План показался им гениальным. Они натянули кепки — неизменные, с выцветшими логотипами, — и вышли в мир. Солнце больно ударило по глазам.
— Блин, — сказал Бивис. — Оно опять тут.
— Ага, — согласился Баттхед. — Зря вышли.
Но возвращаться было лень, и они поплелись в сторону школы, пиная камни и провожая взглядами каждую машину — вдруг собьет и будет страховка, на которую можно купить тако.
Сизифов труд образования
В школе Хайленд Хай царила обычная атмосфера тоскливой безнадеги. Бивис и Баттхед, два призрака тупости, материализовались у своего шкафчика. Внутри, как в археологическом раскопе, хранились слои цивилизации: старые носки, покрытые плесенью, журналы с сомнительными картинками, пустые банки и засохший гамбургер, который уже начал новую жизнь как самостоятельная экосистема.
Прозвенел звонок. Для них это был сигнал искать место, где можно сесть и ничего не делать, но с хорошим обзором.
На уроке мистера Ван Дриссена пахло благовониями и безнадежным гуманизмом. Учитель с длинными волосами и умиротворенным лицом вещал о самовыражении через искусство.
— ...искусство, ребята, это способ показать миру свою душу. Бивис, как ты думаешь, что такое искусство?
Бивис, пытавшийся затолкать жвачку в ухо, вздрогнул.
— Э-э-э... это когда голых тёлок рисуют, да? — он хихикнул. — Хм-хм.
Баттхед толкнул его локтем.
— Тупица, это порнуха. Искусство — это когда они орут, что им больно, и гитары у них из штанов торчат. Как в Whitesnake. Угу.
Мистер Ван Дриссен вздохнул так, будто выдыхал все разочарование мира.
— Нет, ребята... искусство — это...
— Слышь, — перебил Баттхед, глядя на девочку в узких джинсах. — А у той тёлки джинсы такие, что... ну, короче, они узкие.
Оба уставились на жертву с такой интенсивностью, что она поежилась и закрылась учебником.
Физра с тренером Базкатом была адом в спортзале. Его голос сдирал краску со стен.
— ШЕВЕЛИТЕСЬ, ЧЕРВИ!
Но Бивис и Баттхед уже забились за трибуны, зажигая спички, стащенные в столовой.
— Смотри! Огонь! — Бивис завороженно смотрел на пламя. — Красиво, чувак. Оранжевое...
— Ага. Теплое. Подожги траву.
— Не, тренер увидит. Убьет ведь.
— Тупица, не увидит, если мы убежим.
Спички кончились, и эксперимент отложили. День тянулся резиновый, бесконечный. Между уроками они висели у шкафчиков, обмениваясь перлами:
— Смотри, волосы желтые, как чипсы.
— Хм-хм, значит, хочет, чтоб ее съели.
— Угу-угу.
К большому перерыву организмы, на 90% состоящие из пустых калорий, потребовали жертв. Денег не было. Баттхед разработал гениальный план «Би»: подойти к мелкому и «попросить на время». Метод простой: окружить, смотреть и ждать. Если жертва не ломалась, они просто стояли и пялились, пока тому не становилось так неловко, что он сам отдавал деньги, лишь бы эти два дегенерата исчезли.
Операция прошла успешно. На два доллара купили газировку и «Доритос». Пища богов.
На дне
После школы — работа. «Бургер Ворлд», где масло во фритюре не меняли, кажется, со времен Вьетнамской войны.
Менеджер Стивенсон встретил их с видом человека, у которого только что угнали машину, сожгли дом и убили собаку.
— Опоздали на пять минут.
— Не, — уверенно заявил Баттхед. — Это вы рано. У нас часы спешат.
— У вас нет часов.
— Вот! — подхватил Бивис. — Поэтому мы и не знали. Думали, еще рано.
Стивенсон махнул рукой — жест капитуляции — и отправил их в туалет. Их вечная Голгофа.
Туалет «Бургер Ворлд» был местом легендарным. Запах там стоял такой, что, по слухам, забредший однажды пес вышел оттуда с седой мордой и завязал с бродяжничеством.
— Фу, Баттхед, воняет...
— Это ты воняешь. А тут просто... сыро.
Они методично размазывали грязь по полу, превращая уборку в искусство созидания хаоса. Бивис засмотрелся на воду, уходящую в слив.
— Смотри, водоворот! Как в унитазе, только большой.
— Ага. Если засосет — в трубы попадешь. А оттуда в реку. И уплывешь. Круто.
— Ага, пиратом стану. Бивис и Баттхед: Проклятие «Бургер Ворлда».
— Пираты умерли, идиот.
— Не, я в кино видел — живые, просто постарели.
Их диспут прервал Стивенсон. Заглянув в туалет, он побелел еще сильнее.
— Вы издеваетесь?! Тут грязнее, чем было!
— Мы старались! — обиделся Бивис. — Воду меняли!
— Ага, — подтвердил Баттхед. — Грязную поменяли на такую же, только из другой лужи.
Их выгнали выносить мусор — любимое занятие. Можно найти ништяки: недоеденные бургеры, чужие квитанции (порвать), а однажды Бивис нашел лотерейный билет и целый день верил, что выиграл, пока Баттхед не объяснил, что звонить надо, а денег на телефон нет.
Смена кончилась в девять. Уставшие от непосильного труда (вынесли два мешка и час сидели в подсобке, соревнуясь в метеоризме), они получили зарплату.
Идолопоклонство
Дома они рухнули на диван. Момент истины. Баттхед щелкнул пультом — и телевизор загорелся, озарив их лица голубым сиянием. Жизнь обрела смысл.
На экране мелькала мыльная опера.
— Фу, скукота. Одни базары, ничего не взрывается.
— Переключай.
Реклама шампуня, реклама похудения, ток-шоу про толстых и несчастных. И вдруг — музыкальный канал. Парни с длинными волосами, гитары, конфетти, тяжелые риффы.
— ВО! ВО! КРУТО! — Бивис подпрыгнул на диване. — Гитара как пила!
— Ага, — Баттхед одобрительно кивнул. — Будь у меня такая, я б тоже всё пилил. Угу.
Клип кончился, начался поп-исполнитель под фортепиано.
— Отстой, — вынес вердикт Баттхед. — Где бабы? Он что, сам себя любит, что ли?
— Может, у него друзей нет, — предположил Бивис. — Как у нас.
— У нас есть друзья, придурок. Я у тебя есть.
— А, ну да. Хм-хм.
Дальше — рок-группа. Барабанщик молотил как бешеный, вокалист брызгал слюной.
— Во, это по-нашему. Орет — наверное, у него тоже живот болит.
— Или жрать хочет.
Комментарии лились рекой: кто кого побьет, у кого гитара круче бензопилы. Музыкальное видео было окном в мир, полный смысла: там мужики в косухах орут про секс и тачки и получают за это бабки.
— Слышь, Баттхед, а давай группу создадим?
— Ага. Назовем «Жестокая смерть». — Хихиканье.
— Или «Анальная утечка». — Хихиканье в ответ.
— Круто. А играть на чем?
Вопрос повис в воздухе. Инструментов нет, умения нет, желания учиться — нет. Идея, что для группы нужно что-то делать, кроме тупого названия, была чужда.
— А давай просто орать? — предложил Бивис. — Как они.
— Угу. Сидеть тут и орать. Это и будет наша музыка.
Идея понравилась. Они попытались, но сосед, ветеран Андерсон, застучал трубой по стене.
— Заткнитесь, придурки!
— Мистер Андерсон, — шепнул Бивис. — Опять на тропу войны.
— Скажи, что нас нет.
Бивис подошел к стене:
— Нас нет дома, мистер Андерсон! Это телевизор!
— Я вам покажу телевизор, Бьорк и Бинтхед! Полицию вызову!
— Угу, Бьорк, — захихикал Баттхед. — Это та страшная, которая пела про сердце.
— Ага, страшная.
Конфликт исчерпан. Они вернулись к телевизору.
Вечное возвращение
Ближе к полуночи они сидели на крыльце. Луна висела над Хайлендом — круглая, желтая, как идеальный сырный начос.
— Смотри, Луна.
— Вижу. Интересно, там есть тёлки?
— Наверное, нет. Там же «Бургер Ворлда» нет. Жрать нечего.
— А астронавты из тюбиков едят, — вспомнил Баттхед. — Круто. Выдавил в рот — и порядок. Мыть ничего не надо... хотя мы и так не моем.
Помолчали. Каждый думал о своем. Бивис — об огне, Баттхед — о тёлках и о том, как завтра не идти в школу.
— Слушай, — нарушил тишину Баттхед. — А может, завтра не в школу, а в торговый центр?
— А чё там?
— Тёлки. И фонтан. Можно монетки кидать и желания загадывать. А потом доставать.
— Круто! — оживился Бивис. — А ты что загадаешь?
— Чтоб бабла было дофига и не работать.
— А я — чтоб в каждом клипе тачки взрывались.
План «На завтра» утвердили. Еще посидели, плюясь на муравьев, проводили взглядом редкие машины.
Наконец усталость сморила. Вернулись в дом. Баттхед щелкнул пультом — телевизор уснул, оставив гореть красный глаз. Они рухнули на диван.
Бивис повернулся на бок:
— Баттхед?
— Чё?
— А сегодня был хороший день?
— Не знаю. Мы ничего не сделали.
— Это и хорошо, — зевнул Бивис. — Значит, завтра всё по новой.
— Угу... — сонно пробормотал Баттхед. — Завтра... тёлки... бабло... угу-угу...
— Хм-хм-хм...
Тишина. Только гудит холодильник на кухне да редкие звуки ночного Хайленда. Два тела на диване — два мешка с картошкой. Красный огонек телевизора горит, как верный страж, готовый в любую секунду вернуть их к жизни.
К жизни, полной великих планов и гениальных идей.
Завтра будет новый день.
Абсолютно такой же, как сегодня.