Тяжёлая дверь захлопнулась с таким гулом, что, казалось, стены вобрали эту дрожь и теперь будут помнить её всегда. На мгновение повисла звенящая тишина, и тут же её пронзил приглушённый, но яростный вопль.
«Чтобы духу твоего здесь не было!» — голос Эвелины, обычно мягкий и бархатистый, сейчас дрожал от сдавленной, клокочущей ярости. Каждый слог звучал отдельно, будто удары молотка, заколачивающего гвозди в крышку гроба их семейной жизни. Она швырнула в прихожую потрёпанную сумку, и та с глухим стуком упала на груду прочего скарба.
Игнат, бледный, с растерянными глазами, попытался преградить ей путь, широко расставив руки — он защищал уже не вещи, а последние обломки своего мира.
«Эва, ты совсем с ума сошла? Опомнись! Это же мои родственники!»
Но жена лишь резко толкнула его плечом, пройдя мимо, как сквозь пустое место.
«Именно твои родственники!» — выдохнула она, и в её глазах стояла такая ледяная пустота, что Игнату стало не по себе. «А я тут кто, Игнат? Прислуга бесплатная? Декорация в твоём спектакле про образцового племянника?»
«Эвелина, опомнись, что соседи подумают?» — прошептал он почти умоляюще, покосившись на стену, за которой действительно слышался настороженный шорох.
Горькая усмешка исказила губы Эвелины. «А мне на соседей наплевать! Думать надо было раньше, мой дорогой, когда разрешал им здесь, в моём доме, этот бардак разводить!»
Она сжала до белизны костяшки пальцев и методично, с пугающей точностью, продолжила собирать вещи его родни в сумки. За входной дверью, будто потревоженные шмели, гудели возмущённые голоса Тамары и Петра, их слова сливались в невнятный, но злобный гул.
«Эва, может, сядем, поговорим спокойно? Как взрослые люди?» — в его голосе прозвучала слабая, почти детская надежда.
Она резко обернулась, и её взгляд хлестнул больнее пощёчины. «Говорить? О чём, Игнат? О том, как три недели они, с твоего молчаливого одобрения, меня уничтожали? Три недели я была чужой в собственном доме!»
А за три недели до этого вечера в квартире Кожемякиных царил тот самый покой, который Эвелина ценила больше всего. Она стояла у кухонной столешницы, ритмично постукивая ножом по разделочной доске, нарезая овощи для салата. В голове рождались безмятежные планы на выходные — поездка за город, долгая прогулка в парке, просто тишина вдвоём.
Идиллия рассыпалась в одно мгновение, когда в кухню вошёл Игнат. По его виновато опущенной голове и избегающему взгляду она поняла: случилось что-то, что перевернёт их жизнь.
«Эвелин… — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Тут такое дело… Тётя Тамара звонила. У них ремонт затянулся, жить негде. Я… я сказал, что они могут у нас пожить недельку. Максимум две».
Эвелина замерла с занесённым ножом, затем медленно, очень медленно повернулась к мужу, будто боялась спугнуть тишину, в которой прозвучали эти слова.
«Что? — переспросила она тихо. — Ты решил это без меня?»
«Да ладно тебе, — затараторил он. — Это же семья! Тётя Тамара, дядя Петя и Маринка. Они тихие, скромные, ты их даже не заметишь!»
«Игнат. У нас двухкомнатная квартира. Где ты планируешь разместить троих взрослых людей?»
«Ну, — он замялся, проводя рукой по затылку, — Маринка на раскладушке в гостиной устроится. А тётя с дядей… — он запнулся, не решаясь смотреть жене в глаза. — Может, мы им нашу спальню уступим? Мы с тобой на диване переночуем. Недолго же».
Эвелина с тихим щелчком отложила нож, затем медленно, с преувеличенной тщательностью вытерла руки полотенцем.
«Ты серьёзно предлагаешь мне спать на диване? В моей собственной квартире?»
«Эва, ну что ты сразу в штыки? — взмолился он. — Люди в беде! А мы родственникам откажем?»
«А спросить меня заранее нельзя было? Посоветоваться с женой?»
«Да что тут спрашивать? — попытался он изобразить лёгкость. — Конечно, ты бы согласилась. Ты же у меня добрая!»
Она смерила его долгим взглядом, в котором угасла последняя надежда на диалог. «Значит, решение уже принято. Окончательно. Замечательно».
«Вот и отлично!» — он радостно выдохнул, приняв её ледяной тон за капитуляцию. «Они завтра днём приедут».
На следующий день Эвелина едва переступила порог после работы, как в дверь раздался настойчивый звонок. Она открыла и обомлела: на площадке стояла вся троица, окружённая горой чемоданов, сумок и коробок — словно собирались не на две недели, а на постоянное место жительства.
«Эвелиночка, родненькая!» — расплылась в неестественной улыбке Тамара, грузная женщина лет пятидесяти, с ярко-алыми губами. Она, не дожидаясь приглашения, переступила порог и сходу ущипнула Эвелину за щёку. «Ой, какая ты худенькая! Плохо наш Игнатик тебя кормит?»
«Здравствуйте, тётя Тамара», — выдавила из себя Эвелина, пытаясь изобразить вежливость.
«Слушай, а где туалет?» — раздался хриплый голос Петра. Мужчина с красным лицом и тяжёлым взглядом оглядывал прихожую.
«Пап, ну что ты сразу! — фыркнула Марина, девица лет двадцати пяти, в облегающих лосинах и с ярким макияжем. — Очевидно же, в коридоре. А где наша комната, Эва? Хозяйская спальня, я так понимаю, наша?»
«Да, вообще-то, мы думали…» — начала Эвелина, но Тамара уже двинулась вглубь квартиры, деловито окидывая взглядом каждую деталь.
«Игнатик! Сынок! — проорала она на всю квартиру. — Выходи, родных встречай!»
Игнат выбежал из гостиной, его лицо расплылось в сияющей виноватой улыбке. «Тётя Тома, дядя Петя, Маринка! Как дорога?»
«Нормально, — томно протянула Марина, прислоняясь к вешалке. — Только устали. Где тут можно прилечь?»
«О, какая прелесть! — уже донёсся голос Тамары из спальни. — Уютненько. Правда, обои мрачноватые, но на две недели сойдёт. Петруша, заноси чемоданы сюда!»
«Тётя Тамара, — робко попыталась вставить слово Эвелина, появившись на пороге комнаты, — может, сначала обсудим, кто где будет спать?»
«А что тут обсуждать? — Тамара удивлённо подняла брови. — Мы люди взрослые, нам нормальная кровать нужна. У меня радикулит, на диване не лежу. Это же, само собой разумеется. Правда, Игнатик?»
«Конечно, тётя Тома, — тут же подхватил Игнат, кивая с готовностью. — Мы с Эвой в гостиной устроимся. Правда, дорогая?»
Эвелина, глядя в его умоляющие глаза и понимая, что любое её слово сейчас разобьёт этот хрупкий мирок, который он так старательно выстраивал, лишь молча кивнула.
Первая неделя превратилась для Эвелины в беспросветный кошмар. Тамара, словно генерал, занявший вражескую крепость, полноправно распоряжалась на кухне: перерыла все шкафы, переставила посуду и с завидной скоростью уничтожила запасы круп, которые Эвелина собирала месяцами.
«Эвелиночка, милая, — возмущалась она в семь утра, оглушительно гремя кастрюлями, — что у тебя за продукты? Одна гречка да рис! Где перловка? Где горох?»
«Тётя Тамара, — пыталась вставить слово Эвелина, стоя в дверях с затуманенным от недосыпа взглядом, — мы покупаем то, что сами едим. И, если можно, будьте потише — сегодня суббота».
«А что такого? — фыркала Тамара. — Нормальные люди рано встают! Это бездельники до обеда валяются. Петруша! — кричала она в спальню. — Вставай, завтракать пора!»
Пётр появлялся в одних семейных трусах, с голым животом, почёсываясь и громко зевая.
«Дядя Петя, — тихо, но чётко произносила Эвелина, отводя глаза, — может быть, оденетесь?»
«А чего это? — удивлялся он, ни капли не смущаясь. — В своём доме хожу, как хочу. Жарко же».
«Но это не ваш дом», — не выдерживала Эвелина, и в её голосе впервые зазвучала сталь.
«Эва, какой тон? — тут же вмешивался Игнат, появляясь из гостиной с помятым лицом. — Дядя Петя, извини её, она просто не выспалась».
«Да ладно, бывает, — великодушно отмахивался Пётр, усаживаясь за стол. — Привыкнет. А поесть что есть?»
К концу недели Эвелина с ужасом осознала, что живёт не в своей уютной квартире, а в захламлённом общежитии, где её слово ничего не значит. Марина оккупировала ванную, разложив там свои бесчисленные баночки и флаконы. Пётр упорно выходил курить на балкон, несмотря на открытую форточку в гостиной и запах, который всё равно проникал в комнату. А Тамара, вдохновлённая внутренним демоном переустройства, переставила мебель в гостиной по своему вкусу.
«Тётя Тамара, — осторожно попросила Эвелина, — можно не переставлять? Мне было удобно по-старому».
«Да что ты, дорогая! — восклицала Тамара, с усилием двигая кресло. — Теперь телевизор лучше видно, и проход свободный! Так уютнее, по-семейному!»
«Но мне было удобно», — почти беззвучно повторила Эвелина, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец бессилия.
«Привыкнешь, родная, — отрезала Тамара, глядя на неё свысока. — Молодые быстро привыкают».
На восьмой день, вернувшись с работы, Эвелина обнаружила, что её косметика исчезла с полочек в ванной. Она нашла Марину в гостиной, развалившуюся перед телевизором.
«Марина, вы не видели мою косметику? Тушь, крем?»
«А, это… — беззаботно отмахнулась та, не отрываясь от экрана. — Я попробовала вашу тушь, она классная. И крем тоже ничего. Жаль, почти закончился».
«Закончился? — ахнула Эвелина. — Он был почти полный!»
«Ну да, — пожала плечами Марина. — Я подружкам дала попробовать. Не жадничайте, тёть Эва».
«Это была очень дорогая косметика!»
«Значит, хорошо, что я её оценила, — рассмеялась Марина. — Купите себе ещё».
На десятый день Марина привела подругу. Они устроились в гостиной, и до поздней ночи оттуда доносилась музыка, взрывы хохота и громкие разговоры.
«Марина, девочки, пожалуйста, сделайте потише, — попросила Эвелина, выйдя к ним в халате, с тёмными кругами под глазами. — Завтра рано на работу».
«Тёть Эв, не будьте занудой, — хмыкнула подруга, оглядев хозяйку. — Мы же молодые, нам веселиться надо!»
«Да она просто завидует, — громким шёпотом сказала Марина. — В рассвете сил, так сказать».
«Мне всего тридцать два», — сквозь зубы произнесла Эвелина.
«Ну вот, я же говорю», — рассмеялась Марина. Они ушли, громко хлопнув дверью, а в третьем часу ночи вернулись, разбудив полподъезда топотом по лестнице.
Утром Эвелина поймала мужа в коридоре.
«Игнат, так больше не может продолжаться! Они превратили нашу жизнь в ад! Ты слышал их ночью?»
«Эва, потерпи ещё немного, — умоляюще прошептал он. — Ну что я им скажу? «Убирайтесь»? Это же неприлично, они родственники!»
«А то, что творится у нас, — прилично? — голос её дрожал. — Вчера твоя тётя съела торт, который я специально для коллеги покупала! Мне пришлось вечером бегать по району в поисках открытой кондитерской!»
«Ну и что? Купили же новый».
«Проблема в том, что ты постоянно защищаешь их, а я здесь чужая! Я задыхаюсь, Игнат!»
«Эва, ну что ты заводишься из-за пустяков? — устало вздохнул он. — Это моя родня. Вчера мама звонила, спрашивала, как тётя Тамара устроилась. Что я ей скажу? Что мы их выгнали? Ты хочешь, чтобы меня родные прокляли?»
Через два дня случилось то, что Эвелина запомнит надолго. С кухни донёсся оглушительный грохот. Они вбежали и застыли: Пётр, держась за косяк, смотрел на пол, где алым потоком растекался только что сваренный борщ, а среди лужи валялись черепки разбитой тарелки.
Пётр виновато крякнул, потом мотнул головой в сторону Эвелины: «Ну, чего встала? Убери быстренько. Я на работу опаздываю».
Эвелина, сжав кулаки, стояла неподвижно. «Убирайте сами», — произнесла она тихо, но очень чётко.
«Ты что, со старшими так разговариваешь? — возмутилась появившаяся Тамара в засаленном халате. — Игнат! Заставь её извиниться перед дядей!»
Игнат побледнел, облизнул пересохшие губы и, не глядя на жену, тихо, но с неожиданной строгостью сказал: «Эва. Извинись. Немедленно».
Эвелина посмотрела на него с таким ужасом, будто впервые видела. Потом молча, с каменным лицом, прошла мимо, взяла тряпку и, стиснув зубы до боли, начала убирать чужой беспорядок. В ушах стоял оглушительный гул собственного унижения.
Через два дня приехала Клавдия, мать Игната. Эвелина, измученная, надеялась на поддержку свекрови — та всегда казалась рассудительной женщиной. Но Клавдия, едва переступив порог, сразу встала на сторону захватчиков.
«Эвелина, что ты себе позволяешь? — начала она холодно. — Тамара мне всю ночь звонила, в слезах! Ты их выживаешь из дома!»
«Клавдия Петровна, они живут здесь уже две с половиной недели, — попыталась объяснить Эвелина. — Речь шла о нескольких днях, а они…»
«И что с того? — резко перебила Клавдия. — Родные люди! Ты, милочка, когда замуж выходила, знала, что у него большая семья. А теперь нос воротишь?»
«Я никого не прогоняю, я просто хочу жить в своей квартире спокойно!»
«Спокойно — это когда семья на первом месте, — отрезала Клавдия. — А не твои прихоти. Игнат! Сынок, иди сюда!»
Игнат появился, словно приговорённый.
«Слушай меня, — продолжила мать, устремив на него строгий взгляд. — Может, тебе уже стоит подумать о смене жены? На более покладистую, которая будет уважать твои корни, а не ссорить с роднёй?»
«Мама, зачем ты так?» — начал Игнат.
«А что такого? Посмотри, как Маринка замечательная, и готовит, и дом вести умеет, и характер золотой!»
В этот момент из спальни вышла Марина. Эвелина ахнула: на девушке был её собственный шёлковый халат — подарок Игната на день рождения, который она берегла для особых случаев.
«О, баба Клава, родненькая! — радостно воскликнула Марина, расцеловав пожилую женщину. — Как я рада вас видеть! Сейчас чайку поставлю». Затем обернулась к Эвелине: «Тёть Эв, а печенья случайно не осталось? А, точно, я же вчера последнее съела, вы уж извините!»
Эвелина молча смотрела на свой халат на чужом плече, и до неё дошла простая истина: поддержки не будет. Она здесь одна.
«Видишь? — торжествующе произнесла Клавдия. — Вот это настоящая женщина! Гостеприимная, заботливая!»
На двадцатый день Эвелину отпустили с работы пораньше. Она шла домой с робкой надеждой хоть час побыть в тишине. Поднимаясь по лестнице, ещё на втором этаже она услышала громкую музыку и взрывы хохота, доносившиеся из её квартиры. Сердце упало.
Она вставила ключ в замок, повернула и открыла дверь. И застыла.
В гостиной царил хаос. На всех поверхностях и на полу валялись пустые бутылки. В центре комнаты её любимый персидский ковёр, который они с Игнатом привезли из свадебного путешествия, украшало огромное тёмное пятно. Журнальный столик был завален окурками, пеплом и остатками еды. Воздух был спёртым и тяжёлым.
Словно в кошмарном сне, Эвелина прошла в спальню. На её супружеской кровати развалился незнакомый молодой человек в уличных ботинках и с глупой улыбкой листал её личный дневник.
«Извините, — голос её был чужим, — вы кто?»
«Я Вадик, друг Марины, — буркнул он, даже не отрываясь от чтения. — А ты чего напряжённая, тёть? Расслабься».
«Я хозяйка этой квартиры, — выдохнула она. — Немедленно покиньте мой дом!»
«Не кипятись, — хмыкнул Вадик. — Маринка разрешила».
На её крик прибежали Тамара, Пётр и Марина.
«Что за истерика? — возмутилась Тамара, уперев руки в бока. — Это гость нашей Мариночки!»
«Мне всё равно, кто он! Я хочу, чтобы все убрались из моей квартиры! Немедленно!»
«Тёть Эв, вы слишком резко реагируете, — вмешалась Марина покровительственным тоном. — Вадик приехал познакомиться с родителями, это серьёзно! Мы встречаемся!»
«В моей спальне? На моей постели? — Эвелина едва сдерживалась, чтобы не сорваться на крик. — Игнат!»
«Игнат!» — завопила Тамара. «Немедленно иди сюда! Твоя жена опять цирк устраивает!»
Игнат вышел из кухни. Он жевал бутерброд, и Эвелина узнала на хлебе красную икру — ту самую, что берегла для особого ужина.
«Эва, ну в чём опять дело?» — спросил он с полным ртом.
«В чём дело? — голос её сорвался. — В нашей спальне, на нашей кровати, лежит чужой мужик! Вся квартира в мусоре! А ты жуёшь мою икру!»
«Вадик — хороший парень, — вступилась Марина. — Он просто переволновался перед знакомством, отдыхает».
«В моей постели! С грязными ботинками! И читает мой личный дневник!»
«Подумаешь, трагедия, — фыркнула девушка. — Бельё постирать можно! А дневник… Кто сейчас ведёт эти дневники? По-детски это».
В этот момент внутри Эвелины что-то оборвалось. Та плотина, что три недели сдерживала гнев, рухнула окончательно.
Не говоря ни слова, она прошла по квартире, настежь распахивая окна. Свежий воздух ворвался внутрь, вытесняя запах чужих жизней.
«Уходят все, — объявила она твёрдо. — Сейчас же».
Она направилась в комнату Тамары и Петра и с холодной яростью принялась швырять их вещи в сумки, не разбирая, что чьё.
«Ты что творишь? — заорал Пётр. — С ума сошла?»
«Делаю то, что надо было сделать три недели назад. Убирайтесь».
«Эвелина! — воскликнула Клавдия, появляясь в дверях. — Немедленно прекрати!»
«Клавдия Петровна, с огромным уважением к вам, — парировала Эвелина, запихивая в сумку косметику Марины, — но и вам пора. Вы здесь гостья, и ваше время истекло».
«Игнат! — завизжала Тамара. — Угомони свою психованную!»
«Эва, остановись, прошу тебя, — жалобно попытался вмешаться муж. — Это же мои родственники… Моя кровь…»
«Прекрасно, — Эвелина развернулась к нему с тяжёлым чемоданом в руках. — Тогда забирай свою драгоценную родню и отправляйся с ними. Можешь разделить их быт».
«Ты предлагаешь мне уйти из собственного дома?»
«Я предлагаю тебе сделать выбор, Игнат. Окончательный. — Она выставила сумку в прихожую. — Либо ты мужчина, который защищает свой дом и свою жену, либо ты тот, кто позволяет превратить свою жизнь в проходной двор. У тебя семь дней».
«Тёть Эв, вы не можете нас просто так выгнать! — возмутилась Марина. — У нас билеты на поезд только на следующей неделе!»
«Меняйте, — отрезала Эвелина, выставляя за порог последний чемодан. — Или езжайте автобусом. Мне всё равно».
Она захлопнула тяжёлую дверь перед носом орущей толпы и повернула ключ два раза — до звонкого щелчка.
«Эвелина! Открывай! Это мой дом!» — забарабанил Игнат.
«Имею! — крикнула она в ответ, прислонившись лбом к прохладной двери. — Это моя квартира! Я её покупала до свадьбы, и в документах только моё имя! Семь дней, Игнат!»
«Безумная! Мы с тобой ещё не закончили!» — вопила Тамара.
«О да, — с горьким торжеством ответила Эвелина, — мы закончили. Чтобы вашей ноги больше здесь не было».
И, заглушая их крики, она включила музыку. Громко. Во всю мощь.
Следующие три дня стали для Эвелины самыми спокойными за этот месяц. Она медленно, с почти медитативным наслаждением, приводила квартиру в порядок, смывая каждое пятно, выбрасывая малейшие следы присутствия непрошеных гостей. Каждый выброшенный окурок приносил чувство глубокого освобождения. Она ела то, что хотела, смотрела любимые фильмы, растянувшись на диване, и в доме царила блаженная тишина.
На четвёртый день позвонил сосед Борис.
«Эвелина, у вас там всё нормально? — озабоченно спросил он. — Ваши… Кожемякины… они тут у меня под дверью. Уже второй час громко выясняют отношения. А Клавдия Петровна всем соседям рассказывает, какая вы неблагодарная. Я подумал, вам стоит знать».
Эвелина, удобно устроившись на подоконнике с кружкой чая, лишь усмехнулась.
«Пусть рассказывает, Борис. Где угодно. Только не в моём доме».
«А Игнат? Он с ними?»
«Предполагаю, что да, — спокойно ответила она, глядя в окно. — Он сделал выбор».
Ровно через неделю пришло сообщение от Игната. Она прочла его, не чувствуя ничего, кроме холодной пустоты.
«Эва, ты оказалась права. Они невыносимы. Тётя Тамара поссорилась с мамой. Марина разбила мамину любимую вазу. Я больше не могу. Можно мне вернуться?»
«Нет», — ответила она коротко.
Сразу зазвонил телефон.
«Эва, я же твой муж! — услышала она его жалобный голос. — У нас семья! Мы можем всё исправить!»
«Документы на развод уже у юриста. Завтра подаю в суд».
«Не делай глупостей, умоляю! Мы найдём компромисс! Я всё осознал!»
«Три недели назад можно было искать компромиссы. Сейчас поздно».
«Ты не найдёшь такого мужа, как я! Я же хороший человек! Я тебя люблю!»
На её губах появилась горькая улыбка. «Хорошая новость. Такого, как ты, я и вправду вряд ли найду. И знаешь, что? Я и не хочу».
Прошло полтора месяца. В субботу к Эвелине зашёл на чай Борис.
«Знаешь, что с твоими бывшими родственниками случилось? — спросил он с хитрой усмешкой. — Настоящий детектив».
«Рассказывай», — улыбнулась Эвелина, наливая кофе.
«Тамара с семейством, оказывается, теперь у Клавдии Петровны живут. Игнат, чтобы доказать, какой он заботливый, уговорил мать прописать их временно у себя. А теперь выписать не может! Они там вчетвером в двушке ютятся, каждый день скандалы. А Маринка своего Вадика привела, теперь впятером живут. Клавдия рвёт и мечет, называет их оккупантами, а те и не думают съезжать. Чувствуют себя хозяевами».
Эвелина медленно отпила глоток кофе, глядя в окно на безоблачное небо. На её лице появилась лёгкая, спокойная улыбка.
«Карма, — тихо произнесла она. — Бумеранг».
«Что?» — переспросил Борис.
«Ничего, — покачала головой Эвелина. — Просто иногда справедливость всё-таки существует».
Она сделала ещё один глоток кофе, слушая, как тикают часы в её тихой, чистой квартире. Той самой, что принадлежит только ей.