Я стояла посреди отцовского дома с нотариальным актом в руках и смотрела, как мой младший брат Виктор загружает последние вещи в машину. Мама сидела рядом с ним на переднем сиденье, отвернувшись к окну.
— Ты мне никто, — повторила она громче, когда я подошла к машине. — Слышишь? Никто! У меня есть только один ребёнок — Витя.
Три года. Три проклятых года я вытаскивала её из паралича после инсульта. А теперь стою с документами о праве собственности на дом, который она только что переписала на брата.
А началось всё четыре года назад. Звонок раздался в два часа ночи.
— Лен, мама в реанимации, — голос Виктора дрожал. — Инсульт. Врачи говорят... в общем, приезжай.
Я примчалась через весь город. Витя стоял в коридоре больницы — растерянный, испуганный. Мой младший братик, которого мама всегда обожала больше.
— Что говорят врачи?
— Обширный инсульт. Парализована вся правая сторона. Речь... речи почти нет. — Он всхлипнул. — Лен, я не могу. У меня работа, семья. Катя беременна третьим...
— И что ты предлагаешь? — я уже знала ответ.
— Ну... есть же дома престарелых. Хорошие, с уходом...
— Виктор, это наша мать!
— Я понимаю! Но я физически не могу! — он схватил меня за руки. — Лен, ты же одна. У тебя удалённая работа. Ты справишься. Я буду помогать деньгами, честно!
Помогать деньгами. Я смотрела на его дорогой костюм, вспоминала его трёхэтажный дом в элитном посёлке.
— Хорошо, — выдохнула я. — Я заберу её к себе.
— Правда? Лен, ты святая! — он обнял меня. — Мама всегда говорила, что ты у нас самая ответственная.
Следующие три года превратились в ад. Я уволилась с работы — совмещать уход за парализованной матерью и удалёнку оказалось невозможно.
Каждое утро начиналось одинаково: подгузники, обтирание, массаж, кормление с ложечки.
— Ма, давай ещё ложечку. Вот молодец. Теперь глоточек воды.
Она смотрела на меня пустыми глазами. Иногда что-то мычала.
Виктор приезжал раз в месяц. На пятнадцать минут.
— Привет, мам! Как дела? — он садился на краешек кровати, неловко гладил её по парализованной руке. — Лен, как она?
— Прогресс есть. Начала шевелить пальцами правой руки. Логопед говорит, через пару месяцев заговорит.
— Супер! — он доставал конверт. — Тут пять тысяч. Больше пока не могу, ипотека за новую дачу...
Новая дача. У них уже была дача — отцовский дом в деревне, где мама жила до инсульта. Большой, крепкий, с участком в двадцать соток.
— Вить, может, продадим мамин дом? Деньги пойдут на её лечение.
— С ума сошла? Это же память об отце! Мама никогда не простит!
Через год мама начала говорить. Сначала отдельные слова, потом простые фразы.
— Ви-тя... где Ви-тя?
— Витя работает, мам. Он придёт в выходные.
— Ви-тя... хо-ро-ший...
Виктор, конечно, не пришёл в выходные. Позвонил: «Детей на море везём, ты же понимаешь».
Я понимала. Понимала, что продала свою квартиру-студию, чтобы снять двухкомнатную — маме нужна была отдельная комната. Понимала, что мои сбережения тают на лекарства и реабилитологов. Понимала, что мне сорок пять, и последний шанс устроить личную жизнь утекает вместе с маминой мочой в подгузник.
— Ле-на... — мама смотрела на меня с кровати. — Ты... ус-та-ла?
— Нет, мам. Всё хорошо.
— Спа-си-бо...
Это была единственная благодарность за два года.
К концу второго года мама могла ходить с ходунками и говорила почти нормально. Витя стал появляться чаще — теперь, когда не нужно было видеть подгузники и слышать мычание.
— Мамуль, ты молодец! Смотри, что я тебе привёз! — он выкладывал на стол деликатесы.
— Витенька, сынок! — мама расцветала. — Как детки? Как Катюша?
Они могли болтать часами. О его работе, его детях, его планах. Я готовила на кухне обед и слушала, как мама восхищается каждым его словом.
— А Лена меня измучила совсем, — донёсся голос матери. — Заставляет упражнения делать, таблетки пить горстями. Тюремщица, а не дочь.
— Мам, Лена же старается для тебя...
— Старается! Она мне вчера кричала, что я специально чашку уронила!
Я не кричала. Я просто попросила быть аккуратнее. После того, как убрала пятую разбитую за неделю чашку.
На третий год мама уже ходила с палочкой. Витя предложил:
— Может, маме пора домой вернуться? В деревню? Воздух свежий, природа...
— Она ещё не готова жить одна, — возразила я.
— Так ты с ней поживёшь! Удалённо же работаешь!
Я не стала напоминать, что уже год как не работаю вообще. Живу на последние сбережения.
— Это идея! — оживилась мама. — Витенька, ты гений! Дома стены помогают!
И вот мы в деревне. В доме, который достался маме после смерти отца. Я надеялась, что родные стены действительно помогут. Что мама наконец оценит мои жертвы.
— Лена, иди сюда! — позвала она через неделю.
Я зашла в комнату. На кровати сидел Виктор с какими-то бумагами.
— Мы тут с мамой подумали, — начал он. — Дом большой, участок тоже. Мама одна не справится...
— Я же здесь живу.
— Ну не вечно же ты тут будешь! — мама раздражённо махнула рукой. — Тебе свою жизнь устраивать пора!
— Мам, какую жизнь? Мне сорок восемь лет, у меня нет ни работы, ни жилья, ни сбережений!
— Это твои проблемы! Никто тебя не заставлял увольняться!
Я потеряла дар речи.
— В общем, — Витя протянул бумаги, — мама хочет переписать дом на меня. Чтобы я мог тут ремонт сделать, провести газ...
— Дом стоит два миллиона минимум.
— Ну и что? — мама смотрела на меня холодно. — Это мой дом. Кому хочу, тому и отдаю. Витя обещал за мной ухаживать.
— Витя? Ухаживать? — я расхохоталась. — Мам, ты серьёзно?
— Абсолютно. И вообще, что ты себе позволяешь? Витя — мой сын. Единственный сын. А ты... ты просто выполняла свой долг. И то через силу, я видела, как ты на меня смотрела!
— Как я смотрела, когда подгузники меняла? Или когда ты обкакалась в супермаркете, а я...
— Замолчи! — взвизгнула она. — Вон из моего дома! Слышишь? Ты мне никто! У меня только Витя!
Я молча развернулась и пошла собирать вещи. Сзади Витя что-то увещевающе бормотал матери, но она его оборвала:
— Нет, пусть уезжает! Надоела! Три года надо мной издевалась!
В автобусе я не плакала. Слёз просто не было. Подруга Марина приютила на первое время.
— Лен, ты должна подать в суд! Это же...
— Что это? — я усмехнулась. — Она в здравом уме. Дом её. Имеет право.
Через две недели позвонил Витя.
— Лен, тут такое дело... Мама опять в больнице.
— Инсульт?
— Нет... Она упала с лестницы на второй этаж. Ногу сломала и... в общем, травма головы. Память отшибло.
— Мне жаль.
— Лен, она тебя зовёт! Постоянно! Плачет, спрашивает, где ты!
— Она сказала, что я ей никто.
— Лен, ну она же не помнит! Она думает, что ты на работе! Спрашивает, когда ты придёшь её покормить!
Я молчала.
— Лен, я не справляюсь! Катя отказывается приезжать, говорит, не её это родственница! Сиделка стоит бешеных денег!
— Продай дом.
— Какой дом? — голос Витика дрогнул.
— Тот, который мама тебе переписала.
— Так... так я же ещё не успел оформить! Документы у нотариуса, но мама должна была прийти ещё раз, подписать окончательный акт! А теперь она недееспособная! Нотариус говорит, нужно опекунство оформлять, а это только через суд, и если докажут, что она была невменяемая, когда первые бумаги подписывала...
Я положила трубку.
Витя звонил ещё месяц. Потом сообщения начал слать. Последнее пришло вчера:
"Лена, мама в доме престарелых. Государственном. Я больше не могу платить за частный. Дом арестован до решения суда о дееспособности. Она тебя не узнаёт, но постоянно зовёт какую-то Лену, которая её спасёт. Прости меня."
Я удалила сообщение.
Сегодня устроилась на работу. Обычный офис, обычная зарплата. Начинаю с нуля в сорок восемь.
Вечером зашла в церковь. Не молиться — я не верю. Просто постоять в тишине.
— Дочка, что тяжело на сердце? — священник присел рядом.
— Отец, а если человек отрёкся от тебя, сказал, что ты никто... Это навсегда?
— Для Бога никто не никто. А для человека... Знаешь, что говорят? Мы всегда раним тех, кто точно не уйдёт. Потому что уверены в их любви.
— А если уйдёт?
— Тогда узнает, кто был никто, а кто — всё.
Я вышла из церкви и впервые за месяц глубоко вздохнула. Осенний воздух пах прелыми листьями и свободой.
Телефон завибрировал. Витя. Снова.
Я нажала "Заблокировать номер".
Ты мне никто, мама. Теперь — взаимно.