На съемках блокадной эпопеи «Ленинград» пришло время батальных сцен. Войну, понятное дело, решили снимать не среди декораций павильона, а на натуре – на настоящем военном полигоне под Лугой. Место идеальное: прострелянные холмы, подбитые временем бетонные доты-призраки, земля, до сих пор хранящая в себе осколки и память.
Съёмочную группу, человек примерно сто, погрузили в автобусы и привезли не в палаточный городок, а в приятный пансионат на берегу чудного лесного озера. Уютная территория с соснами, симпатичные деревянные домики в стиле «советский альпийский шале», гостеприимная столовая, где пахло на завтрак оладьями. Всё прекрасно! Поселили нас, художников, операторов и ассистентов, в двухместных номерах, с душем и телевизором – как белых людей. В общем, все условия для творчества и отдыха между дублями под разговоры о искусстве.
Подготовка к съёмкам кипела. Подвезли горы реквизита: ящики с бутафорскими гранатами-«лимонками», катушки колючей проволоки, потертые планшеты. И, конечно, игровое оружие Мосинки и немецкие Mauser 98k, которые стреляли только холостыми, но грохот создавали оглушительный. Апофеозом стали танки. Из Москвы, на огромных трейлерах, привезли три «немца» – переделанные под «Пантеры» или «Тигры» из Т-55. Один, правда, потеряли по дороге. Буквально. Перед самым полигоном колонна переезжала через железнодорожный переезд, и от встряски танк съехал с платформы, сполз гусеницами на шпалы и замер, угрожающе накренившись. Сколько было шуму и паники! Больше всех орал в свой мобильник художник по игровому транспорту, Мишка, закатывая истерику: «Отмените все электрички! На переезде стоит немецкий танк, я не шучу! Вы что, не понимаете?! ТАНК!» В общем, дух большой киношной авантюры витал в воздухе.
Но для съёмок войны танков мало, нужны ещё и солдаты – живая масса. Решено было пригласить не просто статистов, а реконструкторские клубы. У этих ребят всё чётко: и с формой, и с выправкой, и с оружием, опять-таки игровым, но максимально аутентичным.
Первыми приехали «наши» – ребята из клуба РККА. Рабоче-крестьянская красная армия в лучшем виде. Действительно, всё идеально: суконные гимнастёрки, портянки, сапоги с подковами, даже материал, из которого пошито обмундирование, где-то достали именно тот, довоенный. Не говоря уже про пуговицы, нашивки и характерные, непарадные лица. Они легко влились в съёмочную группу, сразу освоили буфет на колесах (главную точку притяжения любой площадки) и начали изучать местность. Вид слоняющихся по полигону советских солдат сорок первого года с винтовками за плечом, покуривающих «Беломор» и обсуждающих ракурсы, даже прибавил антуражности и поднял настроение. Военный фильм, всё-таки, снимаем! Почти как в кино про кино.
А потом приехали «они». «Немцы».
Это была уже не просто группа энтузиастов. Это была машина. Все – подтянутые, будто натянутые струны. Полевая форма «фельдграу» сидела безупречно, сапоги блестели, каски – без единой царапины. Оружие – не просто бутафория, а тщательно начищенные и смазанные копии. Но главное – не внешний вид. Главное – дух. У всех – аккуратно выбритые затылки, короткие, почти тюремные стрижки, и в глазах – не добрый блеск любителя истории, а какая-то отстранённая, холодная готовность. Они прибыли, сразу построились без лишних команд, и с тех пор передвигались только строем. Команды отдавались только на немецком, резко, отрывисто. Они ели отдельно, курили отдельно, смотрели на «красноармейцев» не как на коллег по хобби, а как на противника по умолчанию.
Нас, людей творческих и слегка разболтанных, эта железная дисциплина и чёткость во всём повергла в тихий ужас. Всех, кроме меня. Я многих из этих «эсесовцев» знал по прошлым проектам – в обычной жизни это были бухгалтеры, IT-шники и учителя истории, добрейшие ребята. За это знание я и поплатился.
Больше всего страху «немцы» нагнали на продюсеров. Лица у тех стали восковыми. За обедом генеральный продюсер, нервно теребя салфетку, высказал всеобщую тревогу: «Они же… Они ж как настоящие. Мало ли что. У них там дисциплина… Они ж могут ночью, для атмосферы, на «красных» в палатках напасть!» Решено было, дабы чего не вышло, приставить к «немцам» своего человека от съёмочной группы. Приставили меня. Я особо не расстроился – свои же ребята. Но огорчило другое: меня заставили жить вместе с ними. А поселили их не в уютном пансионате, а в настоящей, полузаброшенной казарме на территории воинской части, чей полигон мы и оккупировали. Бетонные стены, двухэтажные нары с жесткими матрацами, запах дезинфекции и пыли.
До конца дня мы крутились на полигоне, и уже поздно вечером, когда стемнело, «рота» немцев построилась. Команда на гортанном немецком – и мы строем, в ногу, запевая низким, стройным хором «Lili Marleen», зашагали в сторону казармы. И я с ними, чувствуя себя предателем и шпионом одновременно.
Пока дошли, пока разместились, разложили вещмешки – было далеко за полночь. Все валились с ног, но голод давал о себе знать. И тут один из «бойцов», здоровый детина по кличке «Фриц» (в миру – Степан, менеджер среднего звена), полез в свою полевую сумку и воскликнул с искренним удивлением:
– Ребята, а ведь сегодня Пасха! Не забыли?
И тут началось волшебство. Из сумок, из карманов шинелей «немцы» начали доставать не боеприпасы, а… крашеные луком яйца в ситечках, куски домашнего сала, завернутый в бумагу ржаной хлеб, пучки зеленого лука. И, конечно, водку. Много водки. Не шикарный, но душевный праздничный стол сложился прямо посреди казармы.
Шикарный получился праздник. Весело, по-семейному, без всякой вражды. Спели сначала «Катюшу» на три голоса, потом «Три танкиста» с подвыванием, и, наконец, «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», рыдая на кульминации. Но и про главный повод не забывали.
– С Пасхой, братья! Христос воскрес! – крикнул «Фриц», поднимая алюминиевую кружку.
– Воистину воскрес! Аминь! – прогремело в ответ, и два десятка кружок цокнулись в темноте казармы, а водка полилась жгучим, примиряющим потоком.
Очнулся я от того, что было приятно и тепло. Сознание медленно всплывало из глубин беспамятства. Мысль была ласковой и сонной: «Молодцы продюсеры… Поселили в хорошем месте… Пансионат… Озеро… Птички поют…». Рядом кто-то громко и мирно сопел. Наверное, это Макс, художник по костюмам, вечно не высыпающийся. Ну ладно, спать, конечно, хочется, но вставать надо… На завтрак в столовую опоздаешь – останешься без оладьев.
Я сладко потянулся и открыл глаза.
И увидел не деревянные стены домика, а серый, шершавый бетонный потолок, по которому ползла трещина. Я лежал не в кровати, а на жестком матраце, накрытом грубым серым одеялом. Воздух пах не сосной и озером, а пылью, махоркой и потом.
– Казарма? – прошептали губы. В голове застучала тревожная дробь. – Как я сюда попал? Где пансионат? Где наша группа?
Осторожно, не дыша, я перевел взгляд на стену рядом с моими нарами.
– Мама родная…
На стене, на вешалках и гвоздях, была развешана настоящая фашистская форма. Не киношная, а та самая, с тщательной прорисовкой деталей: серые мундиры с блестящими пуговицами, фуражки с кокардами-орлами, которые смотрели на меня пустыми металлическими глазами, ремни с холодными пряжками «Gott mit uns». В углу, у печки-буржуйки, стояли прислоненные к стене настоящие карабины. От них тоже веяло не бутафорией, а смертельной серьезностью.
Ледяная волна паники сдавила горло. Я где? Вражеское логово! Лежу не шевелюсь, как партизан в засаде. Где-то рядом спят враги! Что я здесь делаю? Кто я? И тут в воспаленном похмельном мозгу вспыхнула спасительная, героическая догадка: Невероятно! Я – разведчик! Второй Штирлиц! Внедрен в самую гущу!
Интересно, а оружие у меня есть? Хотя бы пистолет, чтобы застрелиться в случае провала? Я начал мысленно ощупывать себя под одеялом. Ничего.
Вдруг – шаги. Тяжелые, мерные сапоги по досчатому полу. Всё нутро сжалось в маленький, холодный комочек. Вот она, развязка. Провал. Щас будут крики на немецком, меня поднимут, поведут… Сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Я зажмурился, стиснул зубы. Живым не сдамся!
Шаги приблизились, остановились у моей койки. Я почувствовал на себе чей-то взгляд. Время остановилось.
И вдруг прозвучал знакомый, хриплый от утреннего сна и абсолютно мирный голос:
– Серёга, вставай давай. На завтрак опоздаем.
Я открыл глаза. Надо мной стоял «Фриц»-Степан, в тельняшке и подштанниках, с синяком под глазом (последствия вчерашних, пасхальных посиделок), и чесал свой бритый затылок.
Тьфу, блин! – выдохнул я, и всё напряжение утекло сквозь пальцы, оставив после себя лишь стыд и дикий, животный хохот, который я еле сдержал. – Мы же кино снимаем, дурак! Я уже думал, белка пришла!
Степан флегматично хмыкнул, потянулся к своей идеальной форме на вешалке:
– Ага. Кино. Так вставай, «шпион». Сегодня у нас с тобой война по расписанию. И без опозданий.
