Осенний ветер пронизывал до самых костей, заставляя Анну глубже прятать озябшие руки в карманы старого, потертого пальто. Она тяжело поднималась по выщербленным ступеням родного подъезда, чувствуя, как с каждым шагом свинцовая усталость наваливается на плечи. В обеих руках она несла тяжелые сумки с продуктами из дешевой лавки на углу: картошка, крупы, немного куриного мяса — все, на что хватало ее скромного жалованья.
Пять лет. Ровно пять лет ее жизнь напоминала бесконечное, изматывающее колесо, в котором она бежала без остановки, забыв о себе, своих желаниях и женской гордости. Пять лет назад ее муж, Павел, потерял свое место на городском складе. Тогда казалось, что это лишь временные трудности. Анна помнила, как утешала его в тот вечер, гладила по голове, заваривала крепкий чай и говорила: «Ничего страшного, милый. Ты умный, сильный, мы со всем справимся. Главное, что мы вместе». Как же горько теперь было вспоминать эти слова.
Справиться пришлось ей одной. Сначала Павел делал вид, что усердно ищет работу. Он уходил по утрам, возвращался к ужину, жаловался на несправедливость, на то, что начальники — самодуры, а предлагаемое жалованье — сущие копейки, недостойные его талантов. Анна верила. Она устроилась на вторую работу — по вечерам мыла полы в местной лечебнице, чтобы им хватало на оплату их тесной съемной квартиры и скромную еду.
Шли месяцы, которые незаметно складывались в годы. Постепенно утренние уходы Павла прекратились. Он обосновался на продавленном диване в гостиной, находя тысячи причин, почему именно сегодня он не может пойти на собеседование. То у него болела спина, то на улице лил дождь, то он ждал важного звонка, который, разумеется, никогда не раздавался. Анна тянула эту лямку молча, стиснув зубы. Она забыла, когда в последний раз покупала себе новое платье или просто гуляла по парку в выходной день. Вся ее жизнь сузилась до маршрута: лечебница — лавка — плита — сон.
Анна остановилась на лестничной клетке, переводя дух. В носу щипало от запаха сырости и табачного дыма. Она посмотрела на свои руки — огрубевшие, с коротко остриженными ногтями, без единого украшения. Даже обручальное кольцо пришлось заложить в ломбард два года назад, когда хозяин квартиры пригрозил выставить их на улицу за неуплату. Павел тогда лишь тяжело вздохнул и сказал, что это временная мера, что скоро он найдет потрясающее место и выкупит кольцо обратно. Кольцо так и осталось лежать в ломбарде.
Повернув ключ в замке, Анна вошла в прихожую. Из комнаты доносилось бормотание телевизора.
— Паш, я пришла, — негромко позвала она, стягивая с ног влажные сапоги.
— О, наконец-то, — донесся недовольный голос мужа. — А то я совсем проголодался. Ты купила тот хлеб с тмином, о котором я просил?
Анна закрыла глаза, подавляя готовый вырваться наружу вздох.
— Купила, Паша. Сейчас разогрею ужин.
Она прошла на тесную кухню, где в раковине громоздилась гора немытой посуды. Павел даже не удосужился убрать за собой чашку из-под утреннего чая. Привычными, механическими движениями Анна начала разбирать сумки, чистить картошку, мыть посуду. Вода шумела, заглушая голоса из телевизора и ее собственные тоскливые мысли.
Она вспомнила день их свадьбы. Павел был таким красивым, таким статным. Он смотрел на нее с обожанием, обещал носить на руках и построить для нее большой светлый дом. Куда исчез тот человек? Как получилось, что он превратился в вечно недовольного, обрюзгшего мужчину, чьим главным достижением за день был переход от дивана к холодильнику и обратно?
Ужин прошел в молчании. Павел быстро поглощал еду, изредка бросая взгляды на экран телевизора в соседней комнате. Анна ковырялась вилкой в своей тарелке, чувствуя, как кусок не лезет в горло. Усталость была такой сильной, что звенело в ушах.
— Как прошел твой день? — тихо спросила она, скорее по привычке, чем из искреннего любопытства.
— Да как обычно, — Павел отмахнулся. — Звонил тут одному знакомому насчет места на производстве. Но там такие условия… Словно они ищут не человека, а тягловую лошадь. Я на такое не подписывался. Пусть сами за эти копейки горбатятся.
Анна ничего не ответила. Она молча собрала тарелки и вернулась к раковине. Слова мужа давно перестали вызывать в ней гнев. На смену гневу пришло глухое, вязкое равнодушие. Она просто смирилась со своей долей.
Но субботнее утро изменило все.
Павел, сославшись на то, что ему нужно купить какие-то особые гвозди для починки расшатавшегося стула, ушел на строительный рынок. Свой сотовый телефон он, как это часто бывало в последнее время, забыл на кухонном столе.
Анна в это время перебирала крупы в шкафчике, готовясь варить кашу. Внезапно аппарат на столе завибрировал и разразился громкой трелью. Анна вздрогнула. Она редко трогала вещи мужа, но телефон звонил так настойчиво, что она не выдержала. На светящемся экране высветилось: «Григорий Ильич, управдом».
Решив, что это кто-то по поводу работы — может быть, управдому нужен был сторож или дворник — Анна поспешно вытерла руки о передник и нажала на кнопку ответа.
— Алло? — произнесла она.
— Павел Николаевич? — раздался в трубке густой, недовольный мужской бас. — Это председатель товарищества жильцов с Цветочной улицы.
— Павла Николаевича сейчас нет, он вышел, — вежливо ответила Анна, чувствуя легкое недоумение. Какая Цветочная улица? Они жили на другом конце города, в промышленном районе. — Это его жена. Ему что-то передать?
Повисла короткая пауза, после которой голос управдома зазвучал еще более раздраженно.
— Жена? Ну, прекрасно. Тогда вы, милочка, передайте своему мужу, что мое терпение лопнуло. Если он до завтрашнего вечера не оплатит долг за водопровод в своей новой квартире, я вызываю мастеров, и мы перекрываем ему воду!
Сердце Анны пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью, отдаваясь гулом в ушах.
— Простите… в какой квартире? — голос ее дрогнул, стал тонким и неестественным.
— В какой, в какой! В тридцать восьмой, в новом доме на Цветочной! — рявкнул управдом. — Купил жилье полгода назад, сделал там дорогой ремонт, а за общедомовые нужды платить не желает! Я все понимаю, жильцы ваши, которым вы квартиру сдаете, жалуются на трубы, но это не повод игнорировать мои счета! У вас с аренды деньги немалые идут, так что будьте любезны расплачиваться по счетам вовремя!
Управдом бросил трубку. В наступившей тишине кухни Анне казалось, что она слышит, как рушится ее мир. Осколки летят вниз, разбиваясь вдребезги о грязный линолеум.
Новая квартира. Дорогой ремонт. Жильцы. Арендная плата.
Слова эхом бились в ее голове, отказываясь складываться в осмысленную картину. Ее муж, который пять лет не приносил в дом ни копейки, который жаловался на дорогие продукты и позволял ей мыть полы по ночам, купил квартиру?
Дрожащими руками Анна открыла список сообщений в его телефоне. То, что она увидела там, навсегда перечеркнуло всю ее прошлую жизнь. Сообщения от строителей с суммами за отделку стен. Уведомления от банка о регулярных поступлениях крупных сумм. Переписки с квартирантами. Павел не был безработным неудачником. У него были деньги. Большие деньги, которые он скрывал от нее все эти годы, пока она надрывала спину, вытягивая их семью из нищеты.
Анна опустилась на жесткое деревянное сиденье, чувствуя, как ноги внезапно утратили всякую силу. Внутри нее словно оборвалась туго натянутая струна, которая все эти пять тяжелых лет удерживала ее от падения в бездну отчаяния. Дыхание перехватило, а в груди разлился невыносимый холод, сковывающий сердце ледяными тисками. Светящийся экран устройства, оставленного мужем на столе, давно погас, но перед глазами Анны продолжали плясать безжалостные строчки чужих писем и расписки за дорогую отделку.
Она сидела в полной тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем старых настенных часов. Каждое движение маятника отсчитывало мгновения ее украденной жизни. Пять лет. Тысяча восемьсот с лишним дней. Все эти долгие дни и бессонные ночи она покорно несла на своих хрупких женских плечах тяжелую ношу, искренне веря, что спасает их семью. Она мыла грязные полы в лечебнице, стирала руки в кровь едкими мыльными растворами, терпела упреки старших сестер милосердия, отказывала себе в куске свежего мяса, чтобы принести домой лучшую еду для своего несчастного, обездоленного супруга.
А супруг оказался вовсе не несчастным. Все это время Павел ловко плел густую паутину лжи, наслаждаясь теплом, уютом и сытной пищей, которые она добывала своим потом. Как же слепа она была! Как глупа в своей жертвенной, всепрощающей любви! Анна прикрыла лицо огрубевшими ладонями. Слез не было. Было лишь глубокое, всепоглощающее чувство невыразимой пустоты и жгучего стыда за собственную доверчивость.
Она попыталась сложить разрозненные кусочки воспоминаний в единую картину. Откуда у него такие огромные средства? В памяти всплыло событие трехлетней давности. Тогда у Павла преставилась дальняя родственница, одинокая тетушка, жившая в другом городе. Муж ездил на похороны один, сославшись на то, что билеты на поезд стоят слишком дорого, а лишних денег в их скудном кошельке нет. Вернувшись, он печально сообщил, что тетушка оставила после себя лишь ветхий деревянный домик, который никому не нужен и за который даже налоги платить убыточно. Анна тогда поверила ему на слово, пожалела, обняла, утешила.
Теперь же действительность предстала в ином, ужасающем свете. Вероятно, тот домик вовсе не был ветхим. Или земля под ним стоила целое состояние. Павел продал наследство, но не принес в дом ни единой монеты, чтобы облегчить их общую участь. Он тайно приобрел новое, светлое жилье на другом конце города, нанял искусных рабочих для дорогого обустройства, расставил там роскошную мебель, а затем пустил туда постояльцев, исправно собирая с них ежемесячную плату. И все эти деньги он бережливо складывал в свой тайный сундук, прятал подальше от чужих глаз, пока его жена штопала старые чулки и закладывала обручальное кольцо.
В прихожей сухо щелкнул замок. Скрипнула входная дверь.
— Аня! Я вернулся! — раздался из коридора бодрый, нарочито усталый голос мужа. — Представляешь, нигде нет нужных гвоздей! Обошел все лавки, везде предлагают какую-то ерунду. Пришлось взять обычные. Ты обед разогрела? В животе урчит так, что сил нет!
Анна не шевелохнулась. Она продолжала сидеть за столом, положив руки на гладкую деревянную поверхность. Рядом тускло блестел оставленный им аппарат связи.
Павел тяжело протопал в комнату, на ходу стягивая верхнюю одежду. Он предстал перед ней во всем своем привычном обличии — слегка обрюзгший, с недовольной складкой меж бровей, в поношенной рубашке, которую она вчера старательно выгладила. Он взглянул на жену, ожидая увидеть привычную покорность и суетливость у печи, но наткнулся на прямой, холодный и совершенно чужой взгляд.
— Ты чего сидишь как неживая? — с легким раздражением спросил он, подходя ближе. — Случилось что? Я же говорю, есть хочу.
Анна медленно подняла руку и указала пальцем на погасший экран.
— Звонил Григорий Ильич, — голос ее прозвучал тихо, но в этой тишине таилась ледяная сталь. — Управдом с Цветочной улицы.
Павел замер. Лицо его в одно мгновение потеряло все краски, став пугающе бледным, как полотно. Глаза расширились, а рот приоткрылся в немом изумлении. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь жалкий, сдавленный хрип. Его рука невольно потянулась к столу, словно он хотел спрятать улику, но Анна резко смахнула устройство в сторону.
— Он просил передать, — продолжала она тем же ровным, безжизненным тоном, — что если ты до завтрашнего вечера не оплатишь долг за водопровод в своей новой, роскошно обставленной жилплощади, он вызовет мастеров и перекроет трубы. Твои постояльцы будут очень недовольны, Павел.
В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Было слышно лишь частое, сбивчивое дыхание мужа. Он затравленно озирался по сторонам, словно ища пути к отступлению, но бежать было некуда. Ложь, которую он так бережно растил и охранял годами, рухнула в одночасье.
— Аня... — начал он, запинаясь на каждом слове. Голос его дрожал и заискивал. — Аня, послушай, ты все не так поняла... Это... это ошибка. Какой управдом? Какая Цветочная улица? Это, наверное, обманщики звонили! Да, точно, сейчас столько проходимцев развелось!
— Не лги мне больше! — ее голос внезапно сорвался на крик, полный боли и накопившейся за годы ярости. Она резко вскочила с сиденья. — Хватит! Я видела твои письма! Видела счета за отделку комнат! Видела расписки от жильцов! Ты продал наследство тетки, купил жилье и годами сдавал его внаем, пряча от меня деньги!
Павел отшатнулся, словно от удара. Маска праведного негодования слетела с его лица, обнажив истинную суть — жалкую, трусливую и мелочную. Он понял, что отпираться бессмысленно.
— Ну хорошо! — вдруг злобно выкрикнул он, и черты его лица исказились некрасивой гримасой. — Да, купил! Да, сдаю! И что с того? Это были деньги моей семьи! Моей тетки, а не твоей! С какой стати я должен был делиться ими с тобой?
Анна отступила на шаг, словно муж только что ударил ее наотмашь по лицу.
— Делиться со мной? — прошептала она одними губами. — С какой стати?
— А с такой! — Павел перешел в наступление, чувствуя, что терять больше нечего. — Ты бы все потратила! Растратила бы на всякую ерунду, на новые наряды, на свои глупые женские прихоти! А я поступил как разумный хозяин. Я вложил средства в недвижимое имущество! Я обеспечил себе надежное будущее! Это моя подушка безопасности, понимаешь? В наши тяжелые времена нельзя доверять никому, даже жене! Завтра ты соберешь вещи и уйдешь, а я останусь у разбитого корыта? Нет уж, я не дурак!
— Ты обеспечил будущее себе... — медленно произнесла Анна, чеканя каждое слово, — за мой счет. Пять лет ты смотрел, как я изматываю себя работой. Как я мою чужие полы до боли в пояснице, как считаю медные копейки у прилавка, чтобы купить тебе кусок мяса получше. Ты спал на теплом ложе до полудня, зная, что я работаю за двоих. Ты позволил мне отнести обручальное кольцо ростовщику, имея в тайнике огромное богатство! Ты жил за мой счет, Павел, пока твоя хитрость приносила тебе новый доход.
— Ты сама взвалила на себя эту ношу! — огрызнулся муж, нервно потирая руки. — Я тебя не заставлял! Ты хотела быть великомученицей — ты ею была! Тебе нравилось меня опекать, вот и опекала. Я же не виноват, что ты такая доверчивая простушка! Я думал о нашем будущем! Когда-нибудь, когда набралась бы солидная сумма, я бы тебе все рассказал. Мы бы зажили по-человечески!
Каждое его слово вонзалось в сердце Анны отравленным кинжалом. Вся ее жизнь, все ее жертвы были для него лишь поводом для тайных насмешек. Он презирал ее за ту самую доброту и любовь, которыми она пыталась его спасти. Он считал ее глупой прислугой, которой можно не платить жалованье.
Она посмотрела на человека, с которым делила хлеб и кров все эти годы. Перед ней стоял совершенно чужой, пустой и страшный в своей алчности мужчина. Куда делся тот пылкий юноша, обещавший ей золотые горы в день свадьбы? Возможно, его никогда и не существовало. Была лишь искусная иллюзия, которую она сама себе выдумала, чтобы оправдать свой тяжелый, безрадостный быт.
Анна почувствовала, как слепая ярость уступает место холодной, кристальной ясности. Дышать вдруг стало удивительно легко. Невидимые цепи, связывавшие ее по рукам и ногам долгие пять лет, лопнули и осыпались прахом.
— Знаешь, Павел, — ее голос зазвучал спокойно, с непререкаемой твердостью, от которой муж невольно вздрогнул. — Ты прав в одном. Я действительно была поразительной, непроходимой дурой. Но это время закончилось.
Она развернулась и решительным шагом направилась к старому, скрипучему шкафу в углу комнаты. Распахнув дверцы, она достала с верхней полки потертую дорожную сумку — ту самую, с которой когда-то, полная светлых надежд, переступила порог этого жилища.
— Что ты делаешь? — растерянно спросил Павел, наблюдая, как жена начинает спешно, но аккуратно складывать свои немногочисленные скромные платья и белье. — Аня, прекрати это нелепое представление. Куда ты пойдешь на ночь глядя? У тебя же никого нет в этом городе, кроме меня!
— Теперь у меня есть я, — не оборачиваясь, ответила Анна. — И это гораздо больше, чем жизнь с подлым трусом и нахлебником.
Она бросила в сумку теплый платок и пару старых туфель. Вещей было ничтожно мало. Все эти годы она ничего не покупала для себя, отдавая все заработанное на нужды семьи, которой, как оказалось, никогда не существовало.
— Аня, одумайся! — голос мужа приобрел плаксивые, заискивающие нотки. Страх потерять удобную, бесплатную прислугу наконец пробился сквозь его себялюбие. — Ну прости меня! Я был неправ! Слышишь? Мы все исправим! Завтра же поедем в новое жилье! Выгоним постояльцев! Будем жить там вместе, как короли! Я куплю тебе новые наряды, выкуплю кольцо у ростовщика! Аня, не разрушай семью!
Анна застегнула дорожную сумку с громким, резким звуком, поставившим окончательную точку в их совместной истории. Она перекинула ремень через плечо и повернулась к бывшему мужу. В ее глазах больше не было ни боли, ни обиды. Лишь холодное, равнодушное презрение.
— Семью нельзя разрушить, если ее нет, Павел. Оставайся со своим тайным богатством. Надеюсь, оно согреет тебя холодными ночами лучше, чем преданная жена.
Она молча прошла мимо него в прихожую, не удостоив больше ни единым взглядом. Накинула на плечи свое старое, выцветшее пальто, надела стоптанные сапоги. Павел суетился позади, пытался хватать ее за руки, бормотал нелепые оправдания и пустые обещания, но для Анны он стал лишь назойливым шумом, пустым местом.
Открыв входную дверь, она шагнула в прохладную темноту лестничной клетки.
— Ты еще приползешь ко мне на коленях! — злобно крикнул ей вслед Павел, когда понял, что уговоры не действуют. — Никому ты не нужна, старая, нищая судомойка!
Анна не ответила. Она спускалась по выщербленным ступеням, и с каждым шагом ее плечи расправлялись, а поступь становилась все более легкой и уверенной. Впереди была неизвестность, но эта неизвестность больше не пугала ее. Впервые за пять долгих лет Анна дышала полной грудью, чувствуя, как внутри нее зарождается робкий, но невероятно теплый свет новой, свободной жизни.
Прохладный ночной воздух мгновенно остудил ее горящее от тяжелых переживаний лицо. Анна шла по темным, слабо освещенным улочкам, крепко прижимая к груди потертую дорожную сумку. Каждый ее шаг отдавался глухим стуком по каменной брусчатке, словно отсчитывая мгновения ее новой, неизведанной, но такой желанной свободы. Осенний ветер срывал с деревьев последние сухие листья, кружил их в причудливой пляске и бросал под ноги, но женщина совершенно не чувствовала холода. Внутри нее, там, где долгие пять лет гнездились лишь глухая тоска и ледяное оцепенение, теперь разгорался яркий, согревающий огонек надежды. Она больше не была безропотной прислугой при ленивом, расчетливом муже. Она навсегда сбросила свои тяжелые, унизительные оковы.
Путь ее лежал на другую сторону города, туда, где в небольшом деревянном доме проживала ее давняя приятельница и сослуживица по лечебнице — Марья. Эта дородная, добрая женщина с широкой, открытой душой не раз предлагала Анне свою помощь, видя, как та изводит себя непосильным трудом, как тает на глазах от постоянных забот и горького недосыпания. Марья, сама рано овдовевшая и в одиночку поднявшая на ноги троих детей, знала истинную цену женскому горю и умела сострадать без лишних, бередящих раны расспросов. Анна добралась до ее калитки, когда на небе уже ярко высыпали холодные, колючие звезды. Дрожащей рукой она робко постучала в темное стекло окна.
Хозяйка отворила не сразу. Заскрипел тяжелый засов, в щель выглянуло заспанное, но встревоженное лицо Марьи. Увидев на пороге подругу со скудными пожитками, она тихо ахнула, всплеснула пухлыми руками и тотчас затащила беглянку в теплые, пахнущие сушеными травами сени.
— Аннушка, голубушка моя! Лица на тебе нет, краше в гроб кладут! Никак, выгнал тебя твой ирод? — запричитала Марья, заботливо помогая снять старое, насквозь продрогшее пальто.
— Сама ушла, Машенька. Сама, — тихо, но удивительно твердо ответила Анна, чувствуя, как от тепла человеческого участия к горлу подступает долгожданный комок. Но это были не слезы горечи, а благодатные слезы облегчения.
Они просидели до глубокой ночи за большим деревянным столом, покрытым вязаной скатертью. Марья заварила крепкий травяной настой с сушеной малиной, достала из закромов сладкие медовые пряники. Слушая сбивчивый, полный боли рассказ о тайном богатстве Павла, о купленном им просторном жилье и дорогом убранстве, о его жестоком и расчетливом обмане, добрая женщина лишь качала головой, то и дело утирая краем светлого передника набегающие слезы сочувствия.
— Экая же гадюка пригрелась на твоей груди, Аннушка! — с праведным негодованием произнесла Марья, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты за него кровь свою проливала, жилы рвала на двух работах, а он золотые монеты в кубышку прятал! Ну ничего, Бог не Ерошка, видит немножко. Отзовутся ему еще твои горькие слезоньки! А ты, милая, не кручинься. Поживешь пока у меня, места в доме вдоволь, дети давно разъехались. Завтра же вместе пойдем к главному лекарю, попросим перевести тебя в дневную смену. Хватит тебе по ночам чужие полы тереть, ты женщина грамотная, толковая. Будешь больным снадобья выдавать, за порядком следить, да ласковым словом страждущих утешать. Пора, Аннушка, и о своей душе подумать, а то ведь так и сгоришь заживо ради чужой корысти.
Утро следующего дня встретило Анну робким, но удивительно ясным солнечным светом, пробивающимся сквозь кружевные занавески. Впервые за долгие годы она проснулась не от грубого окрика вечно недовольного мужа, требующего горячий завтрак, а от звонкого пения птиц за окном и вкусного запаха печеных пирогов. В груди разливалась небывалая, звенящая легкость. Страх перед завтрашним днем исчез без следа, уступив место спокойной уверенности в собственных силах. Она посмотрела на свои руки: огрубевшие, натруженные, но сильные. Эти руки способны прокормить ее одну, способны создать уют и тихую радость для нее самой.
Дни складывались в ровные недели, недели незаметно перетекали в месяцы. Время, проведенное вдали от гнетущего, высасывающего все соки присутствия Павла, оказалось для Анны самым лучшим, самым верным лекарством. Предсказания мудрой Марьи сбылись в точности. Главный лекарь, давно приметивший невероятную исполнительность, кротость и природный ум Анны, с большой радостью перевел ее на почетную должность старшей сестры милосердия. Теперь она не брала в руки тяжелую половую тряпку, а следила за чистотой во всей лечебнице, вела строгий учет лечебных снадобий и обучала молодых, неопытных девушек искусству ухода за немощными. Ее жалованье значительно выросло. Вскоре Анна смогла снять для себя отдельную, светлую горницу в чистом, уютном доме неподалеку от места службы.
Она преобразилась так стремительно, что давние знакомые при случайной встрече с трудом узнавали в этой статной, уверенной в себе женщине прежнюю забитую, вечно уставшую судомойку. Впалые щеки ее налились здоровым, свежим румянцем, в глазах появился живой, лучистый блеск, а плечи гордо расправились, навсегда сбросив невидимый груз чужой вины. Анна сшила себе несколько нарядных платьев из добротного сукна, купила изящные ботинки из мягкой кожи, а на первую большую получку пошла к ростовщику и выкупила свое старое обручальное кольцо. Она не стала надевать его на палец, а просто спрятала на самое дно деревянной шкатулки — как вечное напоминание о том, какую высокую цену она заплатила за свое прозрение, и как строгое предостережение на будущее.
Прошел ровно год с того памятного осеннего вечера. Золотая осень вновь полноправно вступила в свои права, щедро раскрасив городские деревья багрянцем и золотом. Анна неспешно возвращалась со службы, прогуливаясь по аллее и наслаждаясь теплым вечерним воздухом. Внезапно из-за толстого ствола старого дуба ей наперерез метнулась сгорбленная, сутулая мужская фигура. Анна невольно отшатнулась, но, вглядевшись в лицо незнакомца, замерла на месте от великого изумления.
Перед ней стоял Павел. Но как же страшно, как разительно он переменился! Куда подевались его былая надменность, сытая обрюзглость и непоколебимая уверенность в собственной правоте? Теперь это был жалкий, помятый человек с бегающим, затравленным взором. Его одежда, когда-то старательно выстиранная и выглаженная заботливыми руками жены, висела на нем неопрятным, грязным мешком, покрытая пятнами и дырами. Лицо обросло колючей, неряшливой щетиной, а под глазами залегли глубокие, темные тени, красноречиво свидетельствующие о долгих бессонных ночах, проведенных в тревоге.
— Аня... Аннушка... — глухо прохрипел он, нервно ломая руки и заискивающе заглядывая ей в глаза снизу вверх. — Как же долго я тебя искал! Насилу нашел... Ты так похорошела, расцвела... Словно настоящая барыня стала.
Анна смотрела на него совершенно спокойно, без малейшего гнева, без укора и без злорадства. В ее исцеленной душе не дрогнула ни единая струна. Этот сгорбленный человек был ей абсолютно чужим, далеким и пустым.
— Здравствуй, Павел, — ровно и холодно ответила она, не делая ни единого шага навстречу. — Что тебе нужно? Говори быстрее, я тороплюсь домой. Меня ждет горячий ужин, чистая постель и спокойный вечер, который я не намерена тратить на пустые разговоры с бродягами.
Павел судорожно сглотнул, и по его впалым, небритым щекам вдруг покатились крупные, жалкие слезы. Он попытался схватить Анну за рукав ее нового, нарядного пальто, но она брезгливо и резко отстранилась.
— Аня, умоляю, выслушай меня! — запричитал он, пускаясь в самые унизительные мольбы. — Беда у меня приключилась, страшная беда! Правду в народе говорят, что на чужом горбу в рай не въедешь... Мои жильцы, те самые лиходеи, ради которых я тебя предал... Они оказались настоящими обманщиками и душегубами! Они не только перестали платить за постой, они устроили в моем дорогом жилье сущий погром! Выломали дубовые двери, сорвали дорогие обои со стен, разбили всю утварь! А потом... потом они забыли перекрыть воду в трубах и затопили соседей! На три этажа вниз вода пошла, испортив богатые убранства!
Павел громко всхлипнул, вытирая покрасневший нос грязным рукавом своей изодраной рубахи.
— Соседи оказались людьми суровыми, непростыми, подали на меня прошение в суд. Меня заставили возмещать все огромные убытки, до последней медной монеты! Всю мою тайную кубышку вытрясли, все многолетние сбережения подчистую забрали! А когда денег не хватило покрыть весь этот ужас, суд за долги отобрал и саму жилплощадь! Я остался ни с чем, Аня! Гол как сокол! Совсем один, на холодной улице, под проливным дождем! Меня с позором выгнали с той дешевой съемной квартиры, за которую годами платила ты своими кровными... Я теперь ночую в грязных ночлежках, питаюсь жалкими объедками... Прости меня, Аня! Я был слепцом, я был безумцем! Возвращайся ко мне, умоляю, спаси меня! Мы начнем все сначала! Я найду любую черную работу, буду землю голыми руками рыть, только не бросай меня на погибель!
Анна выслушала его пламенную, сбивчивую речь до самого конца, не перебивая. Она не почувствовала ни капли жалости к этому сломленному существу, разрушившему собственную жизнь своими же руками — своей алчностью, непроглядной лживостью и ленью. Все случилось именно так, как и должно было случиться в этом мире. Зло породило зло, а жестокий обман обернулся прахом и пустотой.
— Начать все сначала? — медленно переспросила она, и в ее голосе прозвучала холодная, непреклонная сталь. — Ты предлагаешь мне снова взвалить тебя на свои плечи и покорно тянуть сквозь непролазную грязь? Нет, Павел. Моя тяжелая ноша сброшена навсегда.
Она изящным движением поправила воротник пальто и посмотрела ему прямо в глаза, заставив бывшего мужа трусливо опустить взор к земле.
— Ты сам выбрал свой путь, когда тайком прятал от меня золото, пока я стирала руки в кровь ради куска хлеба. Твоя непомерная жадность стала твоим главным судьей и безжалостным палачом. Мне не за что тебя прощать, потому что ты давным-давно умер в моем сердце. Ступай своей дорогой, Павел, и впредь не смей искать со мной встреч. Иначе я сама позову околоточного надзирателя, и тебя немедленно отправят в долговую тюрьму за бродяжничество.
Не дожидаясь ответа, Анна решительно развернулась и твердо зашагала прочь по усыпанной золотыми листьями аллее. За ее спиной слышались жалкие, надрывные всхлипывания и бессильные проклятия, но они больше не имели над ней совершенно никакой власти. Она шла навстречу закатному солнцу, которое мягко и ласково освещало ее красивое, умиротворенное лицо. Впереди ее ждала долгая, светлая и совершенно самостоятельная жизнь, в которой больше никогда не будет места лжи, предательству и чужой лени. Жизнь, которую она выстрадала, заслужила и построила сама.
