Алина поправила скатерть в двадцатый раз. Стол ломился от тяжёлых тарелок с голубой каемкой, хрустальных салатников и пузатого фарфорового супника, который доставали только по большим праздникам. Но сегодня был не праздник. Сегодня был обычный воскресный обед в доме Петра Ивановича, главы семейства, чей авторитет не обсуждался так же, как и качество сервировки.
– Руками не трогай, – прошипела свекровь, Нина Павловна, проходя мимо с полотенцем. – Положи ровнее. Вечно у тебя всё криво.
Алина отдёрнула руку и отошла на шаг. Она привыкла. За три года замужества она привыкла к этому скользкому тону, к этим вечным придиркам, к этому ощущению, что она здесь не невестка, а приходящая прислуга, которую терпят из великой милости.
Из кухни тянуло жареным луком и мясом. Алина сама готовила этот обед. Встала в шесть утра, чтобы успеть и борщ наваристый сварить, и гуся запечь так, как нравится Петру Ивановичу – с яблоками, до хрустящей корочки. Свекровь только пальцем тыкала: соли мало, перца много, яблоки не того сорта. Сама она к плите не подошла. Никогда не подходила, если в доме была Алина.
В гостиной громко разговаривали. Пётр Иванович, крупный мужчина с тяжёлым подбородком и привычкой говорить так, будто он на совещании, развалился в кресле. Напротив, ссутулившись, сидел Дмитрий, Алин муж. Он крутил в пальцах спичечный коробок и смотрел в одну точку.
– Я тебе русским языком говорю, – гремел Пётр Иванович. – Скажи своему дружку, Санычу, если он ещё раз сунется со своим предложением, я ему ноги повыдергаю. Моя пекарня, я хозяин.
– Пап, он же не со зла, – тихо ответил Дмитрий, не поднимая глаз. – Он просто хотел помочь с поставками.
– Помочь? – Пётр Иванович хмыкнул. – Я тридцать лет этот бизнес поднимал, без чьей-либо помощи. А теперь всякая шушера будет меня учить? Скажи своё место знать должен. Как и все в этом доме.
Последние слова он произнес громче обычного, покосившись в сторону кухни, где мелькнул силуэт Алины. Она замерла у дверного проема, держа в руках блюдо с гуся.
Нина Павловна перехватила её взгляд и удовлетворенно поджала губы. Она села на своё место – по правую руку от мужа. Место слева, рядом с Дмитрием, было Алиным. Но сейчас она стояла.
– Чего встала, как неродная? – прикрикнула свекровь. – Неси, давай. Застудишь всё.
Алина вошла в гостиную, стараясь ступать мягко, чтобы не расплескать соус, скопившийся на дне блюда. Она поставила гуся в центр стола. Золотистая корочка аппетитно блестела, яблоки вокруг расползлись мягкой карамелью.
– Красиво, – вдруг тихо сказал Дмитрий и поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то тёплое, но тут же погасло под тяжёлым взглядом отца.
– Ты у нас эксперт по красоте? – оборвал его Пётр Иванович. – Наливать давай.
Дмитрий потянулся к графину с водкой. Алина собралась сесть на своё место, уже придвинула стул.
– А ты куда? – удивилась Нина Павловна так, будто Алина собралась лечь на праздничный стол. – Чай ещё не подавали.
– Я только присяду, – тихо сказала Алина. – Устала немного. С шести утра на ногах.
– Устала она, – передразнила свекровь. – Мы все устали. Терпи. Сначала дело, потом отдых. Кто чай разливать будет? Я, что ли?
Алина посмотрела на мужа. Дмитрий уставился в тарелку и принялся нервно крошить кусок хлеба. Пальцы у него дрожали, крошки разлетались по белоснежной скатерти. Он не поднял головы.
– Дим, – позвала она тихо.
Молчание.
И тут в разговор вмешался Пётр Иванович. Он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и медленно, с расстановкой, произнес, глядя Алине прямо в глаза:
– Слышь, ты. Безродная. Знай своё место у плиты. Подашь, когда попросят. А за стол сядешь, когда все наедятся. Или иди в свою коммуналку, там и командуй.
В гостиной повисла тишина. Даже Нина Павловна перестала улыбаться. Слово "безродная" повисло в воздухе, как пощёчина. Алина знала, что они думают о её прошлом. Она выросла в детдоме, родителей не помнила, квартиру получила от государства, но Дмитрию об этом рассказала в первую же встречу. Тогда он сказал: "Это не важно, ты сама по себе человек". А сейчас он сидел и молча крошил хлеб.
В глазах защипало. Алина хотела что-то ответить, но голос пропал. Горло сдавило спазмом. Она развернулась и пошла на кухню, чтобы не расплакаться при них, чтобы не доставить им этого удовольствия.
Она вошла в кухню, уперлась руками в холодную столешницу и зажмурилась. Зачем она терпит? Зачем она здесь? Ради него? Ради Димы, который даже не заступился?
И в этот момент раздался щелчок.
Сначала тихий, будто кто-то сломал сухую ветку. Потом противное жужжание из прихожей, где висел старый электрический щиток, который Пётр Иванович жалел менять уже лет десять.
– Что это? – донесся голос Нины Павловны из гостиной.
Алина открыла глаза. Лампочка над столом моргнула раз, другой, третий. За окном, на улице, было светло, но в доме резко потемнело. Моргнул свет и в коридоре, и в гостиной. Алина увидела, как из прихожей вылетел сноп искр, яркий, как фейерверк.
А потом наступила темнота.
Глубокая, плотная, хоть глаз выколи.
– Твою мать! – заорал Пётр Иванович из гостиной. – Что за дела? Нина, где свечи?
– Я не знаю, Петя, – заголосила свекровь. – Они, кажется, в кладовке, но там темно, я боюсь!
Алина замерла у стола. В полной темноте обострился слух. Она слышала, как в гостиной заскрипел стул, как кто-то встал и споткнулся. А потом раздался грохот.
Звук был такой, будто с полки упало что-то тяжелое, стеклянное. Звон разбитого стекла, звон фарфора, и снова глухой удар.
– Нет! – закричала Нина Павловна так, словно её режут. – Только не это!
Алина вышла из кухни в коридор. Глаза понемногу привыкали к темноте, из окон сочился серый свет. В гостиной было плохо видно, но очертания уже угадывались.
Пётр Иванович стоял посреди комнаты, растерянно оглядываясь. Нина Павловна сидела на полу, на коленях. Вокруг неё, на ковре, сверкая острыми краями в сумерках, валялись осколки.
Это был тот самый сервиз. Немецкий. Мейсенский фарфор. Пётр Иванович привез его из Германии двадцать лет назад, когда только начинал свой бизнес. Он хвастался им каждому гостю, рассказывал, сколько он стоит, как он редок. Нина Павловна собственноручно протирала каждую чашку бархоткой. Никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не смел пользоваться этим сервизом. Он стоял за стеклом в горке, как музейный экспонат.
Сейчас осколки чашек, блюдец и кофейника валялись на полу, перемешанные с кусками разбитого стекла от дверцы горки, которую кто-то в темноте распахнул.
– Я… я хотел свечи найти, – пробормотал Пётр Иванович. – Задел рукой.
Нина Павловна подняла на него полные ужаса глаза.
– Ты? Ты разбил? – голос её сорвался на визг. – Идиот! Старый идиот!
– Молчать! – рявкнул он, но в голосе не было прежней силы. Он выглядел растерянным, даже жалким.
Алина стояла в дверях и смотрела на них. Смотрела на осколки, на разбитую горку, на мужа, который так и сидел за столом, вцепившись руками в стул, и боялся пошевелиться. Смотрела на свекра, который только что называл её безродной и указывал ей место, а теперь стоял посреди разгрома, не зная, что делать.
И впервые за три года ей не захотелось плакать.
Она молча развернулась и пошла в прихожую, к щитку. Оттуда все ещё пахло горелой проводкой. Алина нащупала рубильник. Он был горячий. Она знала, что его давно надо менять. Знала и молчала. Не её дело. Не её дом. Не её место.
– Алина! – донесся из гостиной голос Дмитрия. Он наконец-то встал из-за стола. – Алин, ты где?
Она не ответила. Перешагнула через рассыпавшиеся у входа калоши свекра и вышла на крыльцо. Хлопнула дверью.
На улице было свежо. Где-то лаяли собаки, пахло сырой землей. Алина села на ступеньку, обхватила колени руками и уставилась в серое вечернее небо.
В доме орали друг на друга свекор со свекровью. Голоса становились все громче, все истеричнее. Стеклянная дверь дрожала от криков.
Алина сидела и молчала.
Она не знала, что в этот момент решается её судьба. Что старый щиток, который никто не хотел чинить, запустил цепную реакцию, которая уничтожит не только немецкий сервиз. Но и всё, что строила эта семья долгие годы.
Она просто сидела на холодных ступенях и впервые за долгое время чувствовала странное, пугающее спокойствие.
За её спиной, в доме, во тьме, разбитая вдребезги горка сверкала осколками, как напоминание о том, что всё когда-нибудь заканчивается. Даже власть тиранов.
Ночь Алина просидела на крыльце, пока совсем не стемнело. Из дома доносились приглушенные голоса, потом стихли. Кто-то хлопнул дверью комнаты на втором этаже. Кто-то всхлипывал на кухне. Алина не двигалась.
Она думала о том, что будет дальше. О том, что чемодан в спальне собран уже месяц назад. О том, что обратной дороги, наверное, нет. И о том, почему до сих пор сидит здесь, на этих холодных ступенях, вместо того чтобы встать и уйти.
Дмитрий вышел через час.
Он бесшумно открыл дверь, постоял на пороге, вглядываясь в темноту. Увидел её, ссутулившуюся на нижней ступеньке, и шагнул вперед.
– Ты чего здесь сидишь? Заболеешь ведь.
Алина не обернулась.
– Дышать хочу.
Дмитрий помялся, достал пачку сигарет, закурил сам. Он не курил при отце – тот запрещал. Но сейчас, видимо, было все равно.
– Ты это… не принимай близко к сердцу. Отец вспыльчивый, сам знаешь. Утром остынет, извинится.
Алина усмехнулась в темноте.
– Извинится? Твой отец? Дим, ты сам-то в это веришь?
Дмитрий промолчал. Затянулся, выдохнул дым в серое небо.
– Пойдем в дом. Холодно. Я чай поставлю.
– Чай? – Алина наконец повернулась к нему. В темноте её глаза блестели. – Ты слышал, что он сказал? Безродная. Он назвал меня безродной. При тебе. А ты сидел и хлеб крошил.
– Я не знал, что сказать.
– А сказать ничего и не надо было. Встать и уйти надо было. Вместе со мной. – Алина отвернулась. – Но ты не ушел. Ты даже не посмотрел на меня.
Дмитрий выкинул сигарету в кусты, присел рядом на корточки, попытался заглянуть в лицо.
– Лин, ну прости. Я растерялся. Он же мой отец. Я с детства привык…
– Привык молчать? – перебила она. – Привык терпеть? Привык, что он решает всё за тебя? Я тоже привыкла. Три года привыкала. Но сегодня, Дим, сегодня я поняла, что больше не могу.
– Что ты хочешь сказать? – голос Дмитрия дрогнул.
– Ничего. – Алина встала, отряхнула замерзшие руки. – Пойдем спать. Завтра трудный день.
Она прошла мимо него в дом, не оглядываясь. В коридоре пахло горелой проводкой, и этот запах, въедливый, едкий, казалось, пропитал уже всё: стены, шторы, одежду. Алина поднялась на второй этаж, в их с Дмитрием комнату, и легла, не раздеваясь, поверх покрывала.
Дмитрий пришел через полчаса. Лег на свою половину кровати, повернулся спиной. Долго ворочался, вздыхал, но так и не заговорил.
Алина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Она не спала.
Утро началось с холода.
Алина проснулась оттого, что закоченели пальцы на ногах. Она нащупала ногами край одеяла, укрылась плотнее, но теплее не стало. В комнате было откровенно холодно, градусов пятнадцать, не больше.
Она села на кровати. Дмитрий спал, уткнувшись носом в подушку, укрытый с головой.
Алина спустила ноги на пол и тут же отдёрнула – пол был ледяной. Она накинула халат, сунула ноги в тапки и вышла в коридор.
В доме было тихо. Слишком тихо. И холодно. Из кухни не доносилось привычного звяканья посуды – свекровь обычно вставала рано и сразу начинала греметь кастрюлями. Сегодня было тихо.
Алина спустилась на первый этаж. В гостиной горела одна свеча – Нина Павловна сидела на диване, закутанная в шаль, и тупо смотрела на осколки сервиза. Их так и не убрали с вечера. Они валялись на ковре, поблескивая в дрожащем свете свечи.
– Доброе утро, – тихо сказала Алина.
Нина Павловна даже не пошевелилась.
– Холодно, – сказала она безжизненно. – Отопления нет. Газ не идет.
– Как нет? – Алина шагнула к батарее, потрогала – чугун был ледяной.
– Проводка сгорела, – раздался голос Петра Ивановича. Он стоял в дверях кухни, взлохмаченный, в старом тренировочном костюме, и вид у него был растерянный. – Ночью рубильник выбило окончательно. А может, трубу где прорвало. Я не знаю. Электрика вызвал, сказал – ждите.
Алина промолчала. Она посмотрела на свекровь, на свекра, на осколки сервиза. Впервые за три года она увидела их не всесильными хозяевами жизни, а просто старыми, растерянными людьми, которые не знают, что делать, когда ломаются привычные вещи.
– А завтрак? – спросила она спокойно.
– Какой завтрак? – огрызнулась Нина Павловна, оживая. – Ты что, не видишь? Газ не работает! Плита старая, она без газа дохнет. Хоть сырыми яйца ешь.
– У меня есть электрическая плитка, – сказала Алина. – В кладовке, кажется, валялась старая. Я видела, когда коробки разбирала.
– Так неси! – встрепенулся Пётр Иванович. – Чего стоишь?
Алина медленно перевела на него взгляд. Тот самый взгляд, которым он вчера прожигал её, называя безродной.
– А где моё место? – спросила она тихо. – У плиты? Или теперь можно за стол?
Пётр Иванович побагровел, открыл рот, чтобы рявкнуть, но в этот момент в дверь позвонили.
Звонок был настойчивый, длинный, с каким-то металлическим дребезгом. Нина Павловна вздрогнула, уставилась на мужа.
– Кого там принесло спозаранку? – проворчал Пётр Иванович и пошёл открывать.
Алина осталась в гостиной. Слышно было, как щелкнул замок, как скрипнула дверь, а потом – голоса. Незнакомые, официальные.
– Петр Иванович?
– Я, – голос свекра настороженный.
– Предъявите документы. Федеральная налоговая служба. У нас есть основания провести проверку вашей финансово-хозяйственной деятельности. Вот постановление.
Алина замерла. Нина Павловна прижала руки к груди, побледнела.
Из прихожей донесся тяжелый вздох Петра Ивановича, потом его голос, уже не такой уверенный:
– Какая проверка? С чего вдруг? У меня всё чисто.
– Мы разберемся. Пройдемте в дом, нам нужно задать несколько вопросов вам и вашим сотрудникам. Это касается ваших пекарен. Есть заявления от контрагентов о финансовых нарушениях.
Алина вышла в коридор. Там стояли двое: мужчина в строгом костюме с папкой и женщина с сумкой через плечо. За их спинами маячили ещё двое в форме – полицейские.
Пётр Иванович побледнел так, что даже его тяжелая челюсть, казалось, обвисла.
– Какие контрагенты? Какие нарушения? Вы вообще понимаете, кто я?
– Понимаем, – спокойно ответил мужчина. – В том и дело. Пройдемте.
Они прошли в гостиную. Нина Павловна вскочила с дивана, прижимая шаль к груди, и смотрела на вошедших круглыми от ужаса глазами.
Алина отошла в угол, прижалась спиной к холодной стене. Сверху послышались шаги – Дмитрий спускался, заспанный, в майке и спортивных штанах.
– Что случилось? – спросил он, останавливаясь на лестнице.
Алина покачала головой.
Налоговый инспектор разложил на столе бумаги. Полицейские встали у дверей. Пётр Иванович сидел в своём кресле, и впервые он не выглядел в нем хозяином – он выглядел так, будто кресло вот-вот проглотит его.
– Петр Иванович, – начал инспектор. – В отношении вас возбуждено дело по факту уклонения от уплаты налогов в особо крупном размере. Также отрабатывается версия о подкупе должностных лиц при получении разрешений на аренду помещений под ваши пекарни.
– Это ложь! – взревел Пётр Иванович. – Кто вам такое сказал? Я требую адвоката!
– Адвокат вам обязательно понадобится, – кивнул инспектор. – Но сначала ответьте на несколько вопросов. Вот здесь, – он постучал пальцем по бумагам, – указано, что три ваши пекарни работали по поддельным договорам аренды. Арендодатели утверждают, что никогда не подписывали с вами документов. Это так?
Нина Павловна всхлипнула и села прямо на пол, прямо рядом с осколками сервиза. Никто не обратил на неё внимания.
– Я ничего не знаю, – глухо сказал Пётр Иванович. – У меня есть бухгалтер, есть юрист. Они всем занимались.
– Ваш бухгалтер, Светлана Викторовна, уже дает показания. Она утверждает, что действовала по вашим прямым указаниям. Что скажете?
Алина смотрела на свекра. Он сжимал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Взгляд его метался по комнате, ища поддержки, но Нина Павловна сидела на полу и тихо выла, а Дмитрий застыл на лестнице белым призраком.
Взгляд Петра Ивановича остановился на Алине.
В нем не было злости. В нем был страх. И ещё – подозрение.
– Это ты, – вдруг тихо сказал он. – Ты настучала. Вчера обиделась, и сегодня уже они тут. Работаешь бухгалтером, знаешь, кому звонить. Сука безродная!
Дмитрий дернулся с лестницы, но Алина остановила его взглядом.
– Я никуда не звонила, – сказала она ровно. – И в ваших махинациях не участвую. Я вообще в другом месте работаю, забыли? Вы же сами запретили мне даже близко к вашим пекарням подходить. Чужая, говорили, нечего ей наши дела знать.
Инспектор перевел взгляд на Алину.
– Вы член семьи? – спросил он.
– Невестка, – ответила Алина.
– Вы имеете отношение к бизнесу?
– Никакого.
Инспектор кивнул и снова повернулся к Петру Ивановичу.
– Ваши семейные разборки оставим за скобками. Продолжим. У нас есть данные о движении средств по вашим счетам. Схема серая, работает уже лет пять. Через подставные фирмы, через индивидуальных предпринимателей, которые и не знали, что работают на вас. Это тянет на уголовную статью.
Пётр Иванович молчал. Только смотрел в одну точку перед собой.
– Мы проведем обыск, – добавил инспектор. – Изымем документацию. Пока вы остаетесь под подпиской о невыезде. Но рекомендую найти хорошего адвоката. Дело серьезное.
Полицейские начали осматривать комнату. Один из них подошел к старому письменному столу в углу, где Пётр Иванович хранил бумаги. Выдвинул ящик.
– Здесь папки с договорами, – сказал он.
– Не трогать! – закричал Пётр Иванович, вскакивая. – Это личное!
– Спокойно, гражданин. В рамках обыска мы имеем право изъять любые документы, имеющие отношение к делу.
Алина стояла в углу и смотрела, как рушится империя, которую строили тридцать лет. Она думала о том, что вчера этот человек унижал её, указывал ей место у плиты. А сегодня его самого ставят на место. Жестко, холодно, по букве закона.
Дмитрий спустился с лестницы, подошел к ней, взял за руку. Рука у него была холодная и влажная.
– Лин, что теперь будет? – шепнул он.
– Не знаю, – честно ответила она. – Но что-то мне подсказывает, что прежней жизни больше не будет.
Она высвободила руку и отошла к окну. За стеклом начинался серый, холодный день. На улице, у ворот, стояла черная машина без опознавательных знаков. Из машины вышел ещё один человек в штатском, переговорил с кем-то по рации и направился к дому.
Алина вздохнула.
Где-то в глубине души шевельнулось странное чувство. То ли злорадство, то ли облегчение. Она запретила себе думать об этом. Не её дело. Не её место.
Но место это вдруг перестало быть таким уж унизительным.
Потому что хозяева этого места сейчас сидели на развалинах собственной жизни, а она, безродная, стояла у окна и смотрела, как рушится их мир.
И ничего не чувствовала.
Ни жалости. Ни страха. Только холодное, спокойное ожидание.
Дверь открылась, и в комнату вошел новый человек. Он кивнул инспектору, протянул ему какие-то бумаги.
– Ещё кое-что, – сказал он громко, чтобы слышали все. – Поступила информация о возможном поджоге одного из цехов. Вчера ночью. Там сейчас работают эксперты. Петр Иванович, вам что-нибудь известно об этом?
Свекор медленно поднял голову. В глазах у него было полное опустошение.
– Какой поджог? – переспросил он севшим голосом.
– Цех на Заводской улице. Ваш ведь? Горел сегодня ночью. Серьезный пожар. Предварительная причина – замыкание проводки.
Алина вздрогнула и обернулась.
Замыкание проводки.
Как в этом доме вчера.
Она посмотрела на щиток в прихожей, от которого все ещё пахло гарью. Потом на свекра. Потом на осколки сервиза на полу.
Цепная реакция продолжалась.
Человек в штатском, тот, что вошел последним, оказался следователем. Он представился коротко – майор Воронцов – и прошел в гостиную, окинув взглядом осколки на полу, бледную Нину Павловну и застывшего в кресле Петра Ивановича.
– Давайте без паники, – сказал он спокойно. – Пожар на Заводской – факт. Цех выгорел почти полностью. Соседи вызвали пожарных в третьем часу ночи. К счастью, никто не пострадал.
– К счастью? – Петр Иванович поднял голову. Глаза у него налились кровью. – Вы понимаете, что это мой цех? Оборудование новое, тесто, мука… Это миллионы!
– Понимаю, – кивнул Воронцов. – Потому и приехал. Версия причин – пока предварительная – замыкание проводки. Но есть нюансы.
– Какие нюансы? – насторожился свекр.
– Свидетели видели около цеха человека. Примерно в час ночи. Темно, лица не разглядели, но рост, комплекция… – Воронцов выдержал паузу и посмотрел на Алину. – Женская фигура.
В гостиной повисла тишина. Нина Павловна перестала всхлипывать и уставилась на невестку. Дмитрий шагнул вперед, заслоняя Алину плечом.
– Вы на что намекаете? – спросил он дрогнувшим голосом.
– Я пока не намекаю, молодой человек. Я констатирую факты. Ваша жена где была ночью?
Алина почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она посмотрела на следователя прямо, стараясь не моргать.
– Я была здесь. На крыльце. Сидела и смотрела на небо.
– Во сколько?
– Сразу после того, как погас свет. Примерно в восемь вечера. Потом поднялась в комнату. Было около девяти, может, половина десятого. Я не смотрела на часы.
– Кто-нибудь может подтвердить?
– Я, – подал голос Дмитрий. – Она пришла в комнату где-то в десять. Я не спал еще, слышал.
– А потом? – Воронцов прищурился.
– Потом мы легли спать. Она не вставала.
Алина промолчала. Она знала, что Дмитрий уснул быстро, а она лежала с открытыми глазами. Но выходила ли она из комнаты? Нет. Она не выходила.
– Проверим, – сказал Воронцов и сделал пометку в блокноте. – Пока это просто информация. Но имейте в виду: если найдутся доказательства поджога, дело примет другой оборот. Тем более, – он кивнул в сторону налогового инспектора, – с вашими финансовыми проблемами это будет выглядеть совсем некрасиво.
Петр Иванович вдруг резко поднялся с кресла. Он смотрел на Алину, и в глазах его закипала злость.
– Это ты, – прохрипел он. – Ты вчера обиделась, а ночью поехала и подожгла. Чтобы мне насолить. Чтобы отомстить за свои обиды.
– Папа, что ты несешь? – Дмитрий шагнул к отцу. – У Алины даже машины нет. Как бы она доехала до Заводской ночью? Пешком, что ли?
– Такси вызвала! – выкрикнул Петр Иванович. – Деньги у неё есть! Свою квартиру сдаёт, небось, копит!
– Остановитесь, – голос Алины прозвучал негромко, но так, что все обернулись. – Петр Иванович, вы вчера назвали меня безродной и указали место у плиты. Сегодня у вас проблемы с налогами, сгорел цех. Вы ищете виноватого. Это удобно – назначить виноватой меня. Чужую. Но я не поджигательница. И не стукачка. Я вообще ни при чем.
– А кто при чем? – взвизгнула Нина Павловна, вскакивая с пола. – Кто? У нас врагов нет! Всё всегда было хорошо, пока ты не появилась! Ты принесла беду в дом!
– Мама! – Дмитрий побелел.
– Молчи, маменькин сынок! – оборвала его мать. – Ты всегда за неё горой, а она нам несчастье приносит! Вчера сервиз разбился из-за неё! Если б она не ушла на кухню, свет бы не погас! Это она проводку сглазила!
– Проводка старая, – спокойно возразила Алина. – Я предупреждала вас полгода назад, когда стиральная машина искрила. Вы сказали: не лезь не в своё дело. Вот и не лезла.
– Ты!.. – Нина Павловна задохнулась от злости и схватилась за сердце.
Воронцов поднял руку, призывая к тишине.
– Граждане, давайте без истерик. Разберемся. А пока прошу всех оставаться на месте. Будут вопросы – зададим.
Он вышел в коридор, где продолжали работать полицейские. Налоговый инспектор собирал бумаги. Алина опустилась на стул у стены и закрыла глаза.
Она чувствовала на себе взгляд Дмитрия. Тёплый, виноватый. Но внутри было пусто. Он опять промолчал, когда мать набросилась на неё. Сказал только "мама", а дальше – тишина.
– Алин, – шепнул он, подходя ближе. – Не обращай внимания. Они просто напуганы.
– Я знаю, – ответила она, не открывая глаз.
– Ты не думай, я верю тебе.
– Спасибо.
В этом "спасибо" не было благодарности. Была усталость.
Они просидели в гостиной еще часа два. Полицейские перерыли кабинет Петра Ивановича, забрали несколько папок, компьютер. Налоговая изъяла какие-то документы. Следователь Воронцов уехал, сказав, что свяжется.
Когда машины скрылись за воротами, в доме повисла тяжелая тишина. Пётр Иванович сидел в кресле, уставившись в одну точку. Нина Павловна ушла на кухню и гремела посудой – впервые за утро она занялась хозяйством, но делала это с такой злостью, что тарелки звенели жалобно.
Дмитрий ходил из угла в угол, кусал губы.
– Надо адвоката искать, – бормотал он. – Пап, у тебя есть знакомые адвокаты?
Пётр Иванович не ответил. Он словно оглох.
Алина поднялась наверх, в их комнату. Хотела лечь, просто закрыть глаза и провалиться в сон, чтобы не видеть всего этого. Но в дверь вдруг громко позвонили.
Звонок был резкий, длинный, нетерпеливый.
– Кого еще принесло? – простонал Дмитрий и пошел открывать.
Алина замерла на лестнице. Она услышала, как открылась дверь, а затем визгливый женский голос:
– Дима! Что тут у вас происходит? Мне соседка позвонила, говорит, у дома менты толпой стояли! Вы что, наркотики храните?
– Илона, не начинай, – устало ответил Дмитрий.
Илона. Сестра Дмитрия. Алина видела её всего несколько раз – та жила в другом городе, приезжала редко и всегда скандалила. Высокая, яркая, с идеальным макияжем и вечно недовольным лицом. Она ворвалась в прихожую, как фурия, скинула туфли прямо посреди ковра и уставилась на брата.
– Что случилось? Говори быстро!
– Проверка была. Налоговая. И пожар ночью.
– Пожар? Где?
– На Заводской. Цех сгорел.
Илона присвистнула и прошла в гостиную. Увидела отца, съежившегося в кресле, мать, которая вышла из кухни с мокрыми руками, и остановилась посреди комнаты, уперев руки в боки.
– Ну и дела, – сказала она. – А я говорила. Я же говорила, папа, что так нельзя. Ведёшь бизнес, как в девяностые, а сейчас времена другие. Надо было легализоваться, платить налоги. Но нет, ты же умнее всех!
– Замолчи, – глухо сказал Пётр Иванович.
– Не замолчу! – Илона повысила голос. – Я сколько раз просила: оформи на меня долю, я помогу, у меня связи. Ты отмахивался. А теперь что? Тебя посадят, а мы с мамой и Димкой что останемся?
– Ты о чем? – Дмитрий нахмурился.
– О том, что пока не поздно, надо переписывать имущество, – Илона понизила голос, но говорила четко. – Пока арест не наложили. Папа, у тебя есть счета за границей? Дом? Дачи? Надо срочно переводить на надежных людей.
Алина, стоя на лестнице, услышала это и почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знала эту тактику. В детдоме таких называли "шустрые" – те, кто в любой ситуации ищут свою выгоду.
– Какие счета? – Пётр Иванович поднял голову. – Нет у меня ничего за границей. Всё здесь. В бизнесе.
– Значит, бизнес надо спасать, – отрезала Илона. – Давай документы. Я поговорю с юристом. У меня есть знакомый, хороший. Он вытащит.
Нина Павловна оживилась, подошла к дочери.
– Илоночка, помоги. Ты же у нас умница, в столице живешь, людей знаешь. Сделай что-нибудь.
– Сделаю, мама. Но мне нужны документы. И еще – деньги. Адвокаты дорого стоят.
– Деньги есть? – Нина Павловна посмотрела на мужа. – Петя, у нас есть деньги?
Пётр Иванович молчал.
Илона обвела взглядом гостиную, заметила осколки сервиза, усмехнулась.
– Сервиз разбили? Красиво. Нервы, да? Ладно, фарфор – дело наживное. Главное – активы сохранить.
Она повернулась и увидела Алину на лестнице.
– О, и ты здесь, – без особой теплоты сказала Илона. – Привет, родственница. Ну что, насмотрелась на наши разборки?
Алина спустилась на несколько ступенек, остановилась.
– Я не навязываюсь. Если надо, я уйду.
– Куда уйдешь? – хмыкнула Илона. – Ты же замужем. Твоя проблема теперь – наша общая. Или ты думала, что если папа тебя обидел, то ты в стороне? Нет, милая. Ты теперь в лодке со всеми. И если лодка тонет, грести придется всем.
– Я не умею грести в вашей лодке, – тихо ответила Алина. – Я там вообще не матрос, а пассажир. На унизительных условиях.
– Обидки, – скривилась Илона. – Взрослая женщина, а обидки считает. Дима, забери свою жену, чтобы под ногами не путалась. Нам с отцом поговорить надо.
Дмитрий подошел к Алине, взял за локоть.
– Пойдем наверх.
– Не трогай меня, – Алина высвободила руку. – Я сама.
Она поднялась в комнату и села на кровать. Снизу доносились голоса – Илона что-то втолковывала отцу, мать поддакивала, Дмитрий вставлял робкие реплики.
Через полчаса дверь распахнулась. Илона стояла на пороге, за её спиной маячил Дмитрий.
– Слушай, – начала она без предисловий. – Ты же бухгалтер. Работаешь в какой-то конторе. У тебя есть доступ к документам? Можешь помочь нам кое-что оформить?
– Я работаю в магазине стройматериалов, – ровно ответила Алина. – Веду учет товара. Это далеко от налоговых схем.
– Но ты же разбираешься? – настаивала Илона. – Помоги папе. Ну, обидел он тебя – с кем не бывает. Семья же.
– Семья? – Алина подняла бровь. – Вчера твой отец назвал меня безродной и указал место у плиты. Твоя мать обвинила меня в поджоге. А теперь вы приходите и просите помочь?
– А что тебе стоит? – Илона скрестила руки на груди. – Ты же наша невестка. Должна быть заодно.
– Я должна? – Алина встала. – Я никому ничего не должна. Я три года терпела ваши тычки, унижения, вечные придирки. Я готовила, убирала, молчала, когда меня не сажали за общий стол. Я ждала, что мой муж хоть раз заступится. Он не заступился. Ни разу.
Дмитрий опустил голову.
– И теперь, когда у вас беда, вы вспомнили, что я член семьи? – Алина покачала головой. – Поздно.
– Значит, не поможешь? – голос Илоны стал холодным.
– Не в этом дело. Я просто не умею делать то, что вы просите. Я не знаю ваших схем. И не хочу знать.
– Ясно, – Илона усмехнулась. – Значит, ты не с нами. Против нас?
– Я сама по себе.
– Это мы еще посмотрим, – бросила Илона и вышла, хлопнув дверью.
Дмитрий остался стоять. Он смотрел на Алину, и в глазах его было что-то похожее на отчаяние.
– Ты могла бы просто сделать вид, – тихо сказал он. – Помочь. Они бы отстали.
– А ты? – Алина посмотрела ему в глаза. – Ты мог бы просто встать и уйти со мной вчера. Но не встал. Мы оба могли. Но не сделали.
– Я не могу уйти. Это моя семья.
– А я? Я не твоя семья?
Дмитрий молчал.
Алина отвернулась к окну. За стеклом всё так же серо и холодно. Вдали, над крышами, поднимался дым – то ли где-то топили печи, то ли догорали остатки цеха на Заводской.
– Я, наверное, поеду к себе, – сказала она вдруг. – В свою квартиру. Побуду одна.
– Сейчас? – испугался Дмитрий. – Ты бросаешь меня?
– Я не бросаю. Я просто хочу побыть одна. Здесь я задыхаюсь.
Она подошла к шкафу, достала маленькую дорожную сумку, которую держала наготове уже месяц. Бросила туда пару вещей, документы.
– Я позвоню, – сказала она, проходя мимо мужа.
– Алина!
Она остановилась у двери, не оборачиваясь.
– Я люблю тебя, – сказал Дмитрий.
Она помолчала.
– Знаю. Но этого мало.
И вышла.
В коридоре она столкнулась с Илоной. Та курила в открытое окно, пуская дым на улицу. Увидела сумку, хмыкнула.
– Сваливаешь? Правильно. Беги, пока не поздно. Тут теперь надолго воняет.
Алина ничего не ответила. Спустилась по лестнице, прошла мимо гостиной, где сидел окаменевший Пётр Иванович, и вышла на крыльцо.
Свежий воздух ударил в лицо. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней.
И пошла к калитке.
– Алина! – окликнула её Нина Павловна.
Алина обернулась. Свекровь стояла на пороге, кутаясь в шаль.
– Ты это… – Нина Павловна запнулась, подбирая слова. – Если что, мы тут. Приходи. Не пропадай.
В этом "не пропадай" не было тепла. Была растерянность. И, кажется, первый проблеск понимания, что без Алины им будет хуже.
Алина кивнула и вышла за калитку.
Она шла по улице, и с каждым шагом ей становилось легче. За спиной оставался дом, полный злости, страха и разбитых надежд. Впереди была её маленькая квартира, её личное пространство, где никто не укажет ей место.
Она не знала, вернется ли. И хотела ли возвращаться.
Но одно она знала точно: вчерашняя фраза "знай своё место" теперь звучала для неё иначе. Она знала своё место. Оно было не у плиты в чужом доме.
Оно было там, где она сама себе хозяйка.
Своя квартира встретила Алину запахом пыли и застоявшегося воздуха. Она не была здесь почти полгода – сдавала жильцам, семейной паре с ребёнком. Но те съехали две недели назад, и Алина всё собиралась приехать, проветрить, прибраться, но как-то не доходили руки.
Теперь руки дошли.
Она бросила сумку у порога, открыла окно на кухне. Холодный воздух ворвался внутрь, зашевелил занавески. Алина постояла у окна, глядя во двор. Обычный спальный район, девятиэтажки, детская площадка, бабушки на лавочках. Ничего общего с тем коттеджным посёлком, где жила семья мужа.
Здесь было просто. И от этой простоты становилось легче.
Она достала из шкафа чистое бельё, застелила диван. Поставила чайник. В холодильнике пусто – только старая пачка чая и засохшая лимонная корка. Алина усмехнулась: придется идти в магазин. Обычные, человеческие заботы.
Телефон зазвонил, когда она уже собралась выходить. Дмитрий.
– Ты как? Доехала?
– Да, всё нормально.
– Я волнуюсь. Может, мне приехать?
– Дима, не надо. Посиди с семьёй. У них там сейчас…
– У них там Илона командует, – перебил он с горечью. – Мать с отцом уже на стенку лезут. Она требует, чтобы они переписали на неё дом и пекарни, которые ещё не сгорели.
– А они?
– Отец молчит. Мать плачет. А Илона говорит, что иначе всё отберут налоговики. И она права, наверное. Я не знаю.
Алина молчала. Она не хотела лезть в это. Не её дело.
– Лин, – Дмитрий понизил голос. – Ты прости меня. За всё прости. Я понимаю, что слабак. Что надо было заступиться. Я просто… я не умею по-другому. Меня так воспитали.
– Я знаю, Дим. Но это не значит, что я должна это терпеть.
– Ты ушла.
– Я ушла не от тебя. Я ушла от них. И от себя в той роли, которую они мне отвели.
Пауза. Слышно было, как Дмитрий тяжело дышит в трубку.
– Ты вернёшься?
– Не знаю. Давай не сейчас. Мне нужно подумать.
Она положила трубку и вышла в магазин.
Купила продуктов на пару дней, хлеба, молока, яиц. Вернулась, сварила себе яичницу, впервые за долгое время поела в одиночестве, ни на кого не оглядываясь. Включила телевизор для фона, но звук убавила – так, чтобы просто было не тихо.
Вечером позвонила подруга Марина, с которой они не виделись несколько месяцев.
– Линка! Ты где пропала? Я звонила, звонила…
– Привет, Марин. Я ушла от свекрови.
– Ого! Рассказывай!
Алина коротко пересказала события последних дней. Марина слушала, изредка вставляя междометия, а когда Алина закончила, выдала:
– Ну наконец-то! Я сколько тебе говорила – уходи. Ты там как рабыня истуканская была. А этот твой Дима – тряпка тряпкой. Не мужик, а недоразумение.
– Марин, он хороший. Просто слабый.
– Хороший, который маму с папой боится больше, чем жену обидеть? Ладно, не защищай. Ты теперь что думаешь?
– Не знаю. Поживу пока здесь. На работу выйду послезавтра. А там видно будет.
– Правильно. Отдохни от них. Наберись сил. И вообще, может, это знак? Может, хватит уже терпеть? Разведись, пока детей нет.
Алина промолчала. Слово "развод" висело в воздухе, но произносить его вслух не хотелось.
Они поболтали еще немного, договорились встретиться на выходных, и Марина отключилась. Алина легла на диван, укрылась пледом и провалилась в сон без сновидений.
Утро началось с телефонного звонка. На экране высветилось "Илона".
Алина удивилась. Они никогда не общались напрямую. Зачем сестра мужа звонит ей?
– Слушаю.
– Привет, – голос Илоны звучал деловито, без вчерашней агрессии. – Ты где? В своей квартире?
– Допустим.
– Адрес скинь. Я подъеду. Поговорить надо.
– О чём?
– Приеду – скажу. Это в твоих интересах.
Алина задумалась. Любопытство боролось с осторожностью. Любопытство победило.
– Скину.
Через час Илона стояла на пороге. Оглядела маленькую прихожую, скользнула взглядом по простой мебели, вошла в комнату, села на край дивана.
– Скромно живёшь.
– Мне хватает.
– Ну-ну. – Илона достала сигареты. – Можно?
– Здесь не курят.
Илона скривилась, но убрала пачку.
– Ладно, к делу. Ты в курсе, что у отца дела плохи?
– Догадываюсь.
– Налоговая нашла нарушений на несколько миллионов. Если не хуже. Ему грозит реальный срок. Я говорила с юристом. Шансы есть, но нужны деньги. И нужна помощь.
– Я уже сказала – я не бухгалтер в вашем бизнесе.
– Не в этом дело. – Илона прищурилась. – Я узнала кое-что интересное. Ты же сирота, из детдома?
Алина напряглась.
– И что?
– А то, что у тебя есть право на льготы. На жильё от государства. Ты его уже получила? – Илона обвела рукой комнату. – Эту квартиру?
– Получила. А вам-то что?
– Мне? Ничего. А вот отцу твоему могло бы помочь. Понимаешь, если бы часть его бизнеса числилась на тебе, как на льготнице, можно было бы снизить налоги. Или вообще уйти от проверки. Юрист сказал, есть схемы.
Алина смотрела на Илону и не верила своим ушам.
– Вы хотите, чтобы я оформила на себя ваш бизнес? Чтобы прикрыть ваши махинации?
– Не на себя. На подставное лицо. Но с использованием твоего статуса. Ты просто подпишешь бумаги. Тебе ничего не будет. А мы отмажем отца.
– А если проверка вскроет?
– Не вскроет. Юрист говорит, всё чисто.
Алина встала, подошла к окну. За стеклом дети возились в песочнице, мамы сидели на лавочках. Обычная жизнь. Та, которой у неё никогда не было.
– Ты понимаешь, что предлагаешь мне сесть в тюрьму вместо вашего отца? – спросила она, не оборачиваясь.
– С чего ты взяла? – Илона тоже встала. – Никто не сядет. Это просто бумажки. Формальность.
– В налоговых делах формальностей не бывает. Я бухгалтер, я знаю.
– Ну, ты подумай. – Илона подошла ближе. – Если отец сядет, бизнес рухнет. Дима останется без ничего. И ты без него. А если поможешь – ты своя. Тебя примут в семью. Место за столом будет твоё. Навсегда.
Алина резко обернулась.
– Место за столом? Ты серьёзно? После всего, что было?
– А что было? Подумаешь, папа погорячился. Он мужик старый, вспыльчивый. Забудь.
– Он назвал меня безродной. При всех. Твой брат сидел и молчал. Твоя мать обвинила меня в поджоге. А теперь вы приходите и предлагаете мне сделку?
– Мы предлагаем тебе стать частью семьи, – отчеканила Илона. – По-настоящему. А не приживалкой.
– Я не хочу быть частью такой семьи.
Илона усмехнулась.
– Смотри, не пожалей. Когда папу посадят, а бизнес разорят, Дима останется у разбитого корыта. И ты с ним, если захочешь. Но я бы на твоём месте подумала. О себе подумала. О будущем.
– Спасибо за заботу. Но я как-нибудь сама.
– Дура, – бросила Илона и направилась к выходу. В дверях обернулась. – Только учти: если что, я тебя предупредила. Если откажешься – пеняй на себя.
Дверь хлопнула. Алина осталась одна.
Она стояла посреди комнаты, и руки у неё дрожали. Не от страха – от злости. Какая наглость! Прийти и предлагать участвовать в преступлении, как будто это одолжение. И ещё шантажировать напоследок.
Она взяла телефон, хотела позвонить Дмитрию, рассказать. Но передумала. Что он скажет? Опять начнёт мямлить, извиняться, просить понять и простить. Нет. Хватит.
Вместо этого она набрала Марину.
– Марин, ты на завтра свободна?
– Для тебя – всегда. А что?
– Встретиться надо. Посоветоваться.
– О чём?
– О том, как не сесть в тюрьму из-за родственников.
– Ого! – Марина присвистнула. – Приеду завтра после работы. Расскажешь.
Вечер тянулся медленно. Алина сварила пельмени, поела без аппетита, смотрела в стену. Мысли путались. Она вспоминала лицо Илоны, её уверенность, её презрение. Эта женщина привыкла получать своё любой ценой. И она не отступится.
Звонок от Дмитрия застал её в половине двенадцатого.
– Ты спишь?
– Нет.
– Я пьяный немного. – Голос у него действительно заплетался. – Поссорился с Илоной. Она хочет, чтобы я на тебя надавил. Чтобы ты согласилась помочь. Говорит, ты должна.
– Должна? – Алина усмехнулась в темноту. – А ты что?
– Я послал её. Сказал, что не трону тебя. Что ты сама решишь.
– Спасибо.
– Не за что. Лин, я скучаю. Приезжай. Или я приеду. Давай поговорим.
– Не сегодня, Дим. Ты пьяный, я устала. Завтра.
– Завтра так завтра. Ты только не пропадай. Ладно?
– Ладно.
Она положила трубку и долго смотрела в потолок. Где-то там, в коттеджном посёлке, сейчас кипели страсти. Илона наверняка злится, что брат не поддержал её. Свекровь, скорее всего, плачет. Свекор молчит и звереет. А она здесь, в тишине, и впервые за долгое время ей не нужно ничего никому доказывать.
Утром пришло сообщение от Марины: "Буду в шесть. Готовь ужин и рассказ".
Алина улыбнулась. Хорошо, что есть подруга. Настоящая. Которая не предаст и не кинет.
День пролетел быстро. Она съездила на работу, оформила заявление на выход, переговорила с начальником. Тот, мужик простой, без затей, выслушал, кивнул.
– Отдыхай. Ты у нас работник хороший, не подводила. Если что – возвращайся, всегда место найдётся.
Алина поблагодарила и ушла.
К шести она успела и убраться, и салат нарезать, и даже пирог испечь – простой, яблочный, по рецепту, который сама придумала. Марина ворвалась, как всегда, с шумом и гамом, обняла, чмокнула в щёку.
– Ну, рассказывай, что у тебя за криминал.
Алина рассказала. Всё, с самого начала. Про свекра, про его слова, про погасший свет, про проверку, про пожар, про Илону с её предложением.
Марина слушала, и лицо её становилось всё серьёзнее.
– Ты понимаешь, что это подстава чистой воды? – спросила она, когда Алина закончила. – Если ты согласишься, они тебя же и сдадут при первой опасности. Ты для них расходный материал.
– Я знаю.
– И что думаешь?
– Думаю, что надо держаться подальше. Но Илона не отстанет. Она сказала "пеняй на себя". Это угроза.
– Адвоката надо, – решительно заявила Марина. – У меня есть знакомый, хороший. Он в таких делах собаку съел. Пусть посмотрит ситуацию, скажет, что делать. Записывай телефон.
Она продиктовала номер, Алина записала в блокнот.
– Спасибо, Марин. Ты настоящий друг.
– А то! – Марина улыбнулась и потянулась за пирогом. – Слушай, а пирог у тебя – закачаешься. Где такой рецепт взяла?
– Сама придумала.
– Ты вообще молодец. И готовишь хорошо, и умная, и красивая. А мужики козлы. Твой Дима, конечно, не козёл, но тряпка. Обидно.
– Не говори.
Они сидели допоздна, пили чай, говорили о жизни. Марина рассказывала про своего нового парня, про работу, про планы на лето. Алина слушала и удивлялась: оказывается, есть другая жизнь, лёгкая, простая, без вечных унижений и страха.
Когда Марина ушла, Алина легла на диван и вдруг почувствовала, что хочет плакать. Но слёз не было. Была только усталость и странное облегчение.
Она уснула быстро и крепко.
А утром позвонил Дмитрий. Голос у него был не просто встревоженный – испуганный.
– Лин, случилось что-то ужасное. Мать в больнице. Сердце. Ночью скорая забирала.
– Что?
– Да, Илона довела. Они поссорились вчера вечером, мама упала, сознание потеряла. Сейчас в реанимации. Врачи говорят – инфаркт.
Алина села на кровати, прижимая трубку к уху.
– А ты где?
– Я в больнице. Жду. Лин, приезжай. Пожалуйста. Мне страшно.
Она молчала. Внутри всё сжалось. Нина Павловна, конечно, не подарок. Но всё-таки живой человек. Мать её мужа.
– Приеду. Диктуй адрес.
Она быстро оделась, вызвала такси и поехала в больницу. По дороге думала: правильно ли делает? Ведь только вчера решила держаться подальше. А сегодня снова бежит по первому зову.
Но это не к свекрови. Это к мужу. К человеку, которого она до сих пор любит, несмотря ни на что.
Больница встретила запахом лекарств и хлорки. Алина нашла отделение реанимации, увидела Дмитрия. Он сидел на скамейке в коридоре, сгорбившись, обхватив голову руками. Рядом никого не было.
– Дима.
Он поднял голову. Глаза красные, небритый, осунувшийся.
– Приехала. Спасибо.
– Как она?
– Пока неизвестно. Врач сказал – стабильно тяжёлая. Если до вечера дотянет, будет жить.
Алина села рядом.
– А Илона где?
– Уехала. Сказала, что у неё дела. Дела у неё, представляешь? Мать в реанимации, а у неё дела.
– Отец?
– Дома. Сидит, молчит. Я его еле уговорил остаться. У него давление зашкаливает. Тоже на грани.
Они сидели молча. Мимо проходили медсёстры, родственники других больных, кто-то плакал в конце коридора. Алина взяла Дмитрия за руку. Пальцы у него были холодные.
– Всё будет хорошо, – сказала она тихо. – Мама сильная.
– Это я виноват, – вдруг выдохнул Дмитрий. – Я должен был остановить Илону. Должен был заступиться за мать. А я сидел и молчал. Как всегда.
Алина ничего не ответила. Она просто сидела рядом и держала его за руку.
И думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера она ненавидела эту семью. А сегодня сидит в больнице и переживает за свекровь, которая её унижала.
Наверное, это и есть человечность. Которая сильнее обид.
В больнице пахло хлоркой и ещё чем-то тяжёлым, больничным, от чего першило в горле. Алина сидела на жёсткой скамейке рядом с Дмитрием и смотрела на часы. Стрелки ползли медленно, как будто время специально растягивали, чтобы помучить.
Дмитрий молчал. Он уже рассказал всё, что знал: как Илона вчера вечером пришла к матери с новыми требованиями, как Нина Павловна закричала, схватилась за сердце и рухнула на пол. Илона даже скорую не вызвала – убежала к себе в комнату и заперлась. Дмитрий сам звонил, сам ждал врачей, сам ехал в больницу.
Отец остался дома. Сказал, что не может видеть больницы, и вообще у него давление. Наверное, просто испугался. Пётр Иванович умел быть грозным только там, где чувствовал себя хозяином. А здесь, перед лицом настоящей беды, он сдулся, как проколотый воздушный шарик.
– Хочешь кофе? – спросила Алина.
Дмитрий покачал головой.
– Надо поесть. Ты с утра ничего не ел.
– Не лезет.
Алина вздохнула и осталась сидеть. Она понимала это чувство, когда кусок в горло не идёт. Сама через это проходила не раз.
В конце коридора открылась дверь реанимации. Вышла женщина в белом халате, усталая, с кругами под глазами. Подошла к ним.
– Родственники Нины Павловны?
– Да, – Дмитрий вскочил. – Как она?
– Состояние тяжёлое, но стабильное. Инфаркт обширный, но она молодец, держится. Если до завтра дотянет без ухудшений, переведём в обычную палату.
– Можно к ней?
– Нет, пока нельзя. В реанимацию только по пропускам и в строго определённые часы. Приходите вечером, может быть, пустят на пятнадцать минут.
Врач ушла. Дмитрий опустился на скамейку и закрыл лицо руками.
– До завтра, – прошептал он. – Как я до завтра доживу?
Алина положила руку ему на плечо.
– Доживёшь. Я рядом.
Они просидели в больнице до вечера. Алина сбегала в буфет, принесла чай и бутерброды, заставила Дмитрия съесть хоть кусочек. Он жевал механически, не чувствуя вкуса.
В шесть вечера их пустили к Нине Павловне на пятнадцать минут.
Она лежала в палате на двоих, опутанная проводами, с капельницей в руке. Лицо серое, губы бледные, глаза закрыты. Дышала тяжело, с хрипом.
– Мама, – Дмитрий подошёл, взял её за руку. – Мам, я здесь.
Нина Павловна открыла глаза. Мутные, непонимающие сначала, они постепенно сфокусировались на сыне.
– Дима, – прошептала она еле слышно. – Воды.
Алина тут же налила из графина в стакан, подала Дмитрию. Он приподнял матери голову, дал попить. Нина Павловна сделала несколько глотков и откинулась на подушку.
– Илона? – спросила она.
– Её нет, – Дмитрий опустил глаза.
Нина Павловна слабо усмехнулась.
– Конечно, нет. Она же не придёт. Только своё требует. Всю жизнь только своё.
– Мам, не говори, тебе нельзя волноваться.
– А что мне сделается? – в её голосе проскользнула прежняя язвительность. – Я уже почти там была. Теперь обратно вытащили. Спасибо врачам.
Она перевела взгляд на Алину, стоявшую в ногах кровати.
– И ты здесь. Удивила.
– Я с Димой, – коротко ответила Алина.
– Вижу. – Нина Павловна помолчала, собираясь с силами. – Ты это… не думай, что я добрая стала. Просто… лежу тут и думаю. Всю жизнь на мужа смотрела, на его дело, на этот дом. Дочку растила, думала, опора будет. А она… – Она закрыла глаза. – А ты чужая, а пришла.
– Я не за вами пришла, – тихо сказала Алина. – Я за Димой.
– Знаю. – Нина Павловна снова открыла глаза. – Дурак он у меня. Мямля. Я сама виновата, задавила его. Думала, так надо, чтоб слушался. А он и вырос – слушается. Только не живёт.
Дмитрий сжал руку матери, но ничего не сказал.
Вошла медсестра.
– Время вышло. Больной нужен покой.
Они вышли в коридор. Дмитрий выдохнул, прислонился к стене.
– Она говорила как будто прощается.
– Она просто напугана, – ответила Алина. – Люди после инфаркта часто такое говорят. Потом отойдёт.
– Думаешь?
– Знаю. У нас в детдоме воспитательница была, у неё инфаркт случился. Потом ещё десять лет прожила.
Дмитрий благодарно посмотрел на неё.
– Спасибо, что пришла. Я бы один тут свихнулся.
Алина кивнула. Ей самой было странно: она не хотела здесь быть, но и уйти не могла. Какая-то невидимая нить привязывала её к этому мужчине, несмотря ни на что.
Они вышли из больницы, когда уже стемнело. На стоянке Дмитрий остановился.
– Поехали домой. Ко мне. Отец там один, Илона неизвестно где. Я боюсь, что он тоже…
– Ты хочешь, чтобы я поехала в тот дом? – Алина посмотрела на него.
– Просто побудь рядом. Я не справлюсь один.
Она молчала долго. Потом кивнула.
– Ладно. Только ненадолго.
В коттеджном посёлке горели не все фонари – экономили. Дом Петра Ивановича тёмной глыбой возвышался среди соседских особняков. Окна на первом этаже светились тускло – наверное, горел торшер в гостиной.
Дмитрий открыл дверь своим ключом. В прихожей пахло всё той же гарью – запах горелой проводки въелся в стены, казалось, навсегда.
– Пап! – крикнул Дмитрий.
Тишина. Потом из гостиной донёсся шорох.
Пётр Иванович сидел в своём кресле. Не в том, где обычно восседал за столом, а в старом, продавленном, которое стояло у камина. Он был небрит, в мятой рубашке, и вид у него был такой, будто он сам только что вернулся с того света.
Рядом с ним на журнальном столике стояла наполовину пустая бутылка коньяка и рюмка.
– Пап, ты пьёшь? – Дмитрий подошёл ближе. – Тебе же нельзя, у тебя давление.
– А мне всё нельзя, – глухо ответил Пётр Иванович. – Нельзя бизнес вести честно, нельзя на детей надеяться, нельзя даже умереть спокойно.
– Мама в больнице, а ты тут напиваешься?
– А что я могу сделать? – Пётр Иванович поднял на сына тяжёлый взгляд. – Я пойду к ней – она ещё больше расстроится. Я позвоню – она плакать будет. Я лучше тут посижу, подумаю.
– О чём думать?
– О жизни, – Пётр Иванович усмехнулся. – О том, как я тридцать лет горбатился, чтобы всё в одночасье потерять. Налоги, проверки, пожары. И дочка родная добивает, вместо того чтобы помочь.
– Илона хочет помочь, – неуверенно сказал Дмитрий.
– Помочь? – Пётр Иванович вдруг резко поднялся. Рюмка упала и покатилась по полу. – Она хочет хапнуть! Забрать то, что осталось, пока я жив! Я не слепой, я вижу! Она меня похоронить хочет, чтобы наследство получить!
– Пап, ты не прав…
– Я не прав? – Пётр Иванович шагнул к сыну. – А ты кто такой, чтобы меня учить? Ты всю жизнь под юбкой у матери сидел, слова поперёк сказать не мог! Женился на нищенке безродной, детей не нарожал, дела отцовского не продолжил! Ты кто вообще?
Дмитрий побледнел, но промолчал.
Алина, стоявшая в дверях, шагнула вперёд.
– Хватит.
Пётр Иванович обернулся к ней, и в глазах его вспыхнула злоба.
– А ты вообще ушла! Что ты тут делаешь? Пришла посмотреть, как мы подыхаем?
– Я пришла с Димой. Его поддержать. Не вас.
– Поддержать? – Пётр Иванович засмеялся нехорошим смехом. – Его поддержать? А кто его поддержит, когда меня посадят? Ты? У тебя же квартира – одна комната! Чем ты его кормить будешь?
– Пап, замолчи! – Дмитрий повысил голос впервые за вечер.
Пётр Иванович уставился на сына, удивлённый его тоном.
– Что?
– Замолчи, я сказал. Она пришла помочь, а ты опять за своё. Мать в больнице, бизнес рушится, Илона грызётся за наследство, а ты сидишь и пьёшь коньяк. И ещё находишь силы оскорблять единственного человека, который реально рядом.
Пётр Иванович открыл рот, но ничего не сказал. Он смотрел на сына так, будто видел его впервые.
– Я с детства боялся тебя, – продолжал Дмитрий, и голос его дрожал. – Боялся сказать лишнее, боялся не угодить. Мать боялась. Илона научилась врать и изворачиваться. А я просто молчал. И ты думал, что так и надо. Что ты царь и бог.
– Дима… – начал Пётр Иванович.
– Нет, дай скажу. Ты довёл семью до того, что мы чужие друг другу. Ты унизил мою жену при всех, и я промолчал. Ты унижал меня всю жизнь, и я молчал. Но больше не буду. Мать чуть не умерла сегодня. И если она выживет, я заберу её к себе. Подальше от тебя.
– Куда ты её заберёшь? – Пётр Иванович опешил. – У тебя даже жилья своего нет.
– Будет. Я найду. А ты оставайся здесь со своим коньяком и своей гордостью.
Повисла тишина. Пётр Иванович стоял, опираясь на спинку кресла, и вид у него был растерянный, почти жалкий. Дмитрий тяжело дышал.
Алина смотрела на мужа и не верила своим глазам. Он, всегда молчаливый, всегда покорный, вдруг заговорил. Впервые за три года.
– Пойдём, – Дмитрий взял Алину за руку. – Здесь нам делать нечего.
Они вышли в прихожую. На лестнице стояла Илона. Она спустилась сверху, видимо, слышала весь разговор. Усмехнулась.
– Ну надо же, братец заговорил. А я думала, ты немой.
– С тобой я тоже поговорю, – Дмитрий посмотрел на сестру. – Завтра. Когда остыну.
– А чего со мной говорить? – Илона спустилась до конца лестницы, встала напротив. – Я, между прочим, о семье забочусь. Отец с матерью всю жизнь на меня ставили, я их надежда. А ты кто? Ты просто придаток.
– Я их сын.
– Сын, который ничего не добился. Который женился на детдомовской и рад, что его кормят. Ты даже ребёнка ей сделать не можешь, сколько лет уже?
Алина почувствовала, как рука Дмитрия дрогнула.
– Не смей, – тихо сказала она.
– А что? – Илона повернулась к ней. – Правда глаза колет? Вы оба неудачники. Я хоть бизнес отца спасу, пока вы тут сопли жуёте.
– Ты спасаешь бизнес или себя? – спросила Алина.
– Одно другому не мешает.
Дмитрий шагнул к сестре.
– Уходи из дома. Сегодня же.
– Что? – Илона опешила.
– Уходи. Ты здесь не живёшь, ты приехала на всё готовое. Мать в больнице, отец в раздрае, а ты только и делаешь, что стравливаешь всех. Убирайся.
– Ты не имеешь права! – взвизгнула Илона. – Это дом отца!
– А отец сейчас не в себе. И я не допущу, чтобы ты его добила. Собирай вещи и уезжай. Или я вызову полицию и скажу, что ты угрожаешь нам.
– Чем ты мне угрожаешь? Полицией? – Илона засмеялась. – Смешно. Ладно, уеду. Но ты пожалеешь. Все пожалеете.
Она взбежала наверх. Через полчаса спустилась с чемоданом, молча прошла мимо них и хлопнула дверью.
В доме стало тихо.
Дмитрий опустился на ступеньку лестницы и закрыл лицо руками.
– Что я наделал, – прошептал он. – Что я наделал.
Алина села рядом, обняла его за плечи.
– Ты сделал правильно.
– Она же не простит. Она теперь будет мстить.
– Пусть. Мы справимся.
Дмитрий поднял на неё глаза, полные слёз.
– Ты останешься? Хотя бы сегодня?
Алина посмотрела на него, на этот большой дом, на лестницу, ведущую в комнату, где она столько ночей не спала от обиды. Потом перевела взгляд на дверь гостиной, за которой сидел сломленный Пётр Иванович.
– Останусь, – сказала она. – Но не здесь. Поехали ко мне. Там хотя бы дышится.
Дмитрий кивнул.
Они вышли на улицу. Ночь была холодная, звёздная. Алина подняла голову к небу и вдруг вспомнила, как три дня назад сидела на этом самом крыльце и думала, что жизнь кончена.
Жизнь не кончена. Она просто повернулась другой стороной.