Мария лежала на кровати и задумчиво смотрела в распахнутое настежь окно. Прохладный августовский ветерок весело перебирал зелёную листву клёна. Но Мария не слышала и не замечала ничего, кроме чёрного бархата неба. Она ждала. Вдруг – яркая вспышка, тонкая серебристая линия, а затем ещё одна, и ещё, и ещё. Кажется, будто кто-то невидимый засыпает Землю горстью светящихся искр. Это проливается звёздный дождь.
Именно в такую ночь, когда землю накрывает звездопад, когда люди загадывают желания, влюбляются, целуются, шестнадцать лет назад она родила Стеллу.
Муж ждал сына. Он даже имя придумал — крепкое, основательное, Пётр. А когда ему сказали «девочка», он даже не посмотрел на неё. Мария лежала в палате, за окном сыпались Персеиды, и она, обессиленная, прижала дочь к груди и прошептала: «Ты моя звезда». В метрику Мария записала: «Стелла». Она давно решила, что, если родится дочь, назовёт её так. В переводе с латинского означает «звезда, звёздная».
Муж ушел через год. Сказал: «Мне нужен наследник, а не это». «Это» — была его дочь, которая уже тогда смотрела на мир слишком большими глазами.
Мария подняла девочку одна. Работала, не спала ночами, тянула лямку, пока Стелла росла, впитывая в себя материнскую усталость, как губка — воду. Дочь никогда не просила игрушек. Она просила, чтобы мама не плакала.
Прошло шестнадцать лет.
Стелла ушла с классом на холм — смотреть звездопад. Август снова рассыпал по небу ледяные искры, и девочка, как и все, загадывала желания. Она загадала их целую сотню, глупые, подростковые: чтобы сдать экзамены, чтобы купить новые наушники, чтобы высокий мальчик с соседней парты наконец обратил на неё внимание.
А потом она вспомнила, что обещала маме не задерживаться долго, и что мама терпеть не может август.
Стелла прибежала домой — запыхавшаяся, счастливая, с колючим светом в волосах. Открыла дверь.
— Мам? Как хорошо, что я послушала тебя и надела теплый свитер! И чай, который ты налила в термос, мы выпили. Было так классно!
А ещё нам учительница сегодня рассказала легенду!
Оказывается, звездопад в католических странах называют огненными слезами святого Лаврентия. Это христианский мученик. Он жил в III веке и заведовал сокровищницей Римской церкви.
Когда начались гонения, ему приказали отдать все драгоценности государству. А он раздал всё золото и серебро нищим!
Представляешь! Сказал, что настоящее сокровище Церкви – люди. И его приговорили к страшной казни: палачи заживо сожгли его на железной решётке. А верующие решили, что звездопад – это слезы мученика. Скажи, здорово звучит – слёзы мученика!
Стелла разделась, заскочила на кухню, залпом выпила стакан воды и побежала в спальню к маме.
-- Мам!?
Тишина. Только стрелка часов дернулась и замерла.
Мать смотрела в одну точку, и лицо её было белым, как зимний снег.
Стелла упала на колени. Она не звонила в скорую, не плакала навзрыд. Она смотрела на небо за окном, по которому всё еще били хвостатые очереди Персеид, и шептала в темноту:
— Святой Лаврентий. Я не умею молиться. Я вообще не знаю, есть ли ты. Но ты был здесь, когда я родилась. Ты видел её. Она никому не нужна была тогда, только тебе и этому звёздному дождю. Пожалуйста. Забери все мои желания. Все до одного. Только пусть она останется.
Она не заметила, как уснула, положив голову на мамины руки.
А утром проснулась от яркого солнечного света, пробивающегося сквозь листву клена. Подняла голову и увидела ласковые, такие любимые глаза мамы.
Мария лежала живая, растерянная, будто вернувшаяся из очень долгого пути. Она смотрела на дочь и гладила её растрепавшиеся волосы.
- Стелла прижалась к груди матери и, подняв голову, прошептала:
- Мамочка, не пугай меня так больше!
Вдруг Мария охнула:
— Стелла... Что с твоими глазами?
Стелла вскочила с кровати и подбежала к зеркалу.
Из него на неё смотрела девочка, которую она не узнавала. Глаза, прежде просто голубые, теперь переливались. В правом плескалось летнее предрассветное небо, в левом горел холодный синий лед, а у зрачка, если присмотреться, вспыхивали золотые искры — как те самые Персеиды, которые падали на землю всю ночь.
Она моргнула. Цвета не исчезли. Они смешались, как акварель в мокрой банке, и стали её собственными.
Стелла подняла руку к лицу. На запястье, там, где бился пульс, проступила тонкая светлая линия. Она не болела. Она просто была — как напоминание.
Ведьму не выбирают. Ведьмой становятся в тот миг, когда любовь оказывается сильнее страха, а чужую боль забирают в свое сердце, даже не спросив разрешения.
— Мама, — тихо сказала Стелла. — Кажется, звезды меня услышали.
За окном догорал август. И впервые за шестнадцать лет Мария не боялась наступающей осени.
В этот день у Стеллы больше никогда не получалось загадывать желания для себя. Но зато они с мамой каждую ночь звездопада уходили на холм. Стелла молчала и смотрела вверх, а небо плакало и падало ей в ладони, превращаясь в лекарство от всех бед этого мира.