Она сидела напротив, руки сложены на коленях, и улыбалась той улыбкой, которую я научилась распознавать за три года замужества. Губы растянуты, глаза холодные.
— Лишняя квартира — это риск, Катенька. Сейчас такие времена. Лучше перепиши на меня, для безопасности.
Я поставила чашку на блюдце. Медленно, чтобы руки не дрожали.
— Какая безопасность, Нина Петровна?
— Ну как же. Мошенники, аферисты. Ты же молодая, неопытная. А у меня опыт, я сохраню. Потом детям передадим.
Квартира была моей. Однушка на окраине, которую оставила бабушка. Двадцать восемь квадратных метров, пятый этаж без лифта, окна во двор. Я выросла в этой квартире. Помнила, как бабушка мыла полы каждую субботу, как пахло яблочным пирогом по воскресеньям, как скрипела дверь в ванную.
После её смерти я сдавала квартиру. Деньги шли на ипотеку — мы с Димой купили двушку в новостройке, куда въехали сразу после свадьбы. Свекровь тогда сказала: «Молодцы, правильно делаете, своё жильё — это важно». Она вообще много говорила о важности своего жилья.
— Нина Петровна, это моя квартира. Бабушка оставила мне.
— Ну да, тебе. А ты теперь семья. Семья — это общее. Вот у Димы ничего своего нет, всё в семью вкладывал.
Дима молчал. Сидел рядом с матерью, смотрел в телефон. Я видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих чехол.
— Дим, — позвала я тихо.
Он поднял глаза. На секунду мне показалось, что сейчас скажет что-то. Но он только провёл рукой по волосам и снова уткнулся в экран.
Свекровь продолжала:
— Я не о том, что совсем отдать. Просто оформим на меня, а я уже распоряжусь как надо. Ты же мне доверяешь?
Странный вопрос. Доверие — это когда тебя не просят отдать единственное, что осталось от бабушки.
Я вспомнила, как полгода назад Нина Петровна попросила «временно» занять пятьдесят тысяч. На лечение, сказала. Через месяц я увидела у неё новую шубу. «Распродажа была, грех не взять», — объяснила она. Про деньги больше не заговаривали.
Или как она убедила Диму, что нам не нужна отдельная поездка в отпуск. «Зачем деньги на ветер? Лучше ко мне на дачу приезжайте, я вас накормлю». Мы провели две недели, копая грядки и таская воду из колонки.
— Я подумаю, — сказала я.
— Что тут думать? — голос свекрови стал жёстче. — Я же добра желаю. Или ты мне не доверяешь?
— Мам, — наконец подал голос Дима. — Давай не сегодня, а?
— Вот именно что сегодня! Пока не поздно. Знаешь, сколько людей квартир лишились? Подписали не то, обманули. А тут я, родная кровь.
Родная кровь. Интересное понятие. Для Нины Петровны родная кровь — это Дима. Я — просто приложение к нему, которое почему-то владеет недвижимостью.
Вечером, когда свекровь уехала, я спросила:
— Ты правда считаешь, что я должна отдать квартиру?
Дима стоял у окна, спиной ко мне.
— Не отдать. Просто переоформить. Мама не обманет.
— Это моя квартира, Дим.
— Ну и что? Мы же семья. У семьи всё общее.
— Тогда почему не на тебя переоформить? Почему на твою маму?
Он обернулся. Лицо усталое, измученное.
— Потому что она переживает. Ты же знаешь, какая она. Ей нужно чувствовать контроль.
— Контроль над моей квартирой?
— Над ситуацией. Она боится, что ты... ну, если что-то случится между нами, квартиру заберёшь.
Я села на диван. В комнате было тихо, только холодильник гудел на кухне.
— То есть твоя мама думает, что я выйду замуж, а потом разведусь и сбегу с квартирой?
— Не так. Просто она хочет подстраховаться.
— От меня. От собственной невестки.
Дима сел рядом, попытался взять меня за руку. Я отстранилась.
— Кать, ну не надо так. Просто сделай, и всё успокоится. Мама перестанет доставать, мы заживём спокойно.
— А если я не сделаю?
Он помолчал. Потом тихо:
— Не знаю.
На следующий день я поехала к той квартире. Давно там не была — арендаторы съехали месяц назад, новых я ещё не нашла. Поднялась по знакомой лестнице, ключ повернулся в замке со старым скрипом.
Пахло пылью и чужими жизнями. Арендаторы оставили всё чисто, но в углу валялась забытая детская машинка. Синяя, с отколотым колесом.
Я прошла в комнату, села на подоконник. Отсюда был виден двор, где я училась кататься на велосипеде. Бабушка стояла внизу, махала рукой: «Не бойся, я рядом!»
Телефон завибрировал. Нина Петровна.
«Катюша, я тут подумала. Давай в субботу к нотариусу съездим? Я уже узнала, документы почти не нужны. Быстро всё оформим».
Я посмотрела на сообщение. Потом на двор за окном. Потом на синюю машинку в углу.
И набрала ответ: «Нина Петровна, квартиру я никому не отдам. Это последнее, что осталось от бабушки. Если вам нужна безопасность, застрахуйте свою квартиру».
Отправила, не перечитывая.
Вечером Дима пришёл поздно. Молчал, разогревал ужин, молчал. Я тоже молчала.
— Мама звонила, — сказал он наконец. — Расстроена очень.
— Знаю.
— Говорит, ты грубо ответила.
— Я ответила честно.
Он поставил тарелку в раковину. Долго стоял, глядя в окно.
— Она теперь будет считать, что ты против семьи.
— Я не против семьи. Я против того, чтобы меня лишали последнего, что у меня есть своего.
— Квартира — это просто квадратные метры.
— Нет, Дим. Для тебя, может, просто метры. Для меня — это бабушка. Это моё детство. Это единственное место, где я точно знаю, что имею право быть.
Он обернулся. Впервые за весь вечер посмотрел мне в глаза.
— То есть здесь, со мной, ты не чувствуешь, что имеешь право?
Вопрос повис в воздухе. Я хотела сказать «нет, конечно, чувствую». Но слова не шли.
Потому что это была правда. Последние полгода я действительно чувствовала себя гостьей. В квартире, которую мы купили вместе. В семье, которую я считала своей.
— Не знаю, — призналась я. — Честно не знаю, Дим.
Он кивнул. Медленно, как будто что-то понял.
Мы так и уснули в тишине. Каждый на своей половине кровати, не касаясь друг друга.
Утром я проснулась первой. Дима спал, раскинув руку. На безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо.
Я осторожно встала, прошла на кухню. Поставила чайник. За окном светало, город просыпался.
Квартира осталась моей. Но что-то другое — что-то важное — я, кажется, потеряла. Или только сейчас заметила, что потеряла давно.
Чайник закипел. Я налила воду в чашку, смотрела, как заваривается чай.
И впервые за три года подумала: а что, если безопасность — это не когда ты защищаешь своё имущество от чужих людей, а когда тебе не приходится защищать его от самых близких?