Стамбул, дворец Топкапы. Покои австрийской пленницы Махпери. Осень 1710 года.
Воздух в покоях Махпери был тяжелым, пропитанным запахом увядших роз и лекарственных снадобий. Она сидела у забранного решеткой окна, наблюдая за чайками, вольными летать над Босфором. Ей очень хотелось вернуться к себе домой в Австрию.
Ее личная приставленная к ней в услужении служанка Фидан, женщина, подружившаяся с Махпери, вошла с подносом, но вместо привычных дворцовых сплетен заговорила шепотом.
- Госпожа, на кухне только и разговоров, что о чужеземце, — начала она, ставя чашку с пенкой. — Говорят, он не просто посол. Он — король. Король-воин, который бежал от врагов.
Махпери медленно поднесла чашку к губам, её темные глаза внимательно смотрели на служанку поверх фарфорового края.
— Король? — в ее голосе послышалась усмешка. — Здесь, в Стамбуле?
— Короля севера, из страны львов, — Фидан старательно выговорила незнакомое слово. — Швеции. Говорят, его разбил московский царь, но он не сдался. Он ушел с горсткой солдат через земли неверных и попросил защиты у нашего повелителя. Сейчас его держат не то в почетном плену, не то в гостях в Бендерах, но скоро привезут сюда, в Стамбул. Его имя — Карл.
Чашка звякнула о блюдце.
Карл. Шведский король-воин, сражающийся с Москвой. Махпери знала, что ее родная Австрия была врагом Швеции. Геополитика была у нее в крови. Московский царь, Петр, был врагом ее врагов, а значит... Швед, осмелившийся бросить ему вызов, был фигурой, достойной внимания.
— Гость? — переспросила Махпери, и в ее голосе впервые за долгие месяцы зазвенел металл. — Нет, Фидан. Золотой клетке все равно, какого зверя в нее сажают — льва или орла. Этот король — такой же пленник султана, как и я. Но он — мужчина, воин и... христианин. А главное — у него есть свои люди, свои деньги и, возможно, свои корабли.
В этот момент в голове Махпери, словно вспышка молнии, озарившая ночной Босфор, созрел план. Ей нужен был рычаг. Ей нужен был тот, кто обязан Османской империи не больше, чем она сама. Тот, кто захочет покинуть эти берега так же отчаянно, как и она.
Она резко поднялась, отбросив полог уединения.
— Фидан, ты стала мне как родной человек в этой клетке. Я прошу твоей помощи. Найди какой нибудь способ. Мне нужно тайно увидеться с королем Карлом.
Фидан испуганно замерла.
— Но, госпожа, это опасно! Если султан узнает, что Вы ищете встречи с королем шведов...
Махпери шагнула к служанке, и в ее взгляде горела такая страсть, что та отшатнулась. — Этот северный король — мой единственный билет на свободу. Он воин, ему нужны союзники и золото. У меня есть золото и драгоценности, спрятанные так, что их не нашли даже евнухи моего падишаха. Я дам ему золото на войну с Москвой, а он даст мне убежище в своей холодной стране или поможет уехать в Австрию. Мы оба пленники. Мы обязаны помочь друг другу.
Она отвернулась к окну, впиваясь пальцами в подоконник.
— Рано или поздно его приведут в Топкапы на аудиенцию. Пусть он король, пусть он воин, но здесь он — пешка. А я научу его, как ходить пешкой по доске сераля.
Покои валиде Эметуллах султан. Тот же вечер.
Эметуллах султан сидела на низкой софе, обитой голубой бурсой, и рассеянно перебирала жемчужные четки. Перед ней на стояла Афифе — её калфа, её тень, её единственная настоящая подруга в этом дворце. Афифе держала в руках серебряный поднос с остывшим шербетом, но взгляд её был прикован к лицу госпожи.
— Уже второй день, Афифе, — тихо сказала Эметуллах султан, не поднимая глаз от жемчуга. — второй день и нигде нет его
Афифе поставила поднос на низкий столик, сказав:
— Госпожа моя, я обошла всё. Гарем, Кухни, даже сады хасеки — везде пусто. Евнухи пожимают плечами. Хавуш ага говорит, что Джафер-ага, возможно, встретил на рынке своих друзей и сидит с ними в трактире.
Эметуллах султан горько усмехнулась, и этот звук был так не похож на её обычный мягкий смех, что Афифе вздрогнула.
— В трактире? Без моего ведома? Ты сама в это веришь? Джафер не такой, Афифе.
— Не верю, — честно призналась Афифе. — Но тогда… куда он мог исчезнуть? Он не муравей, чтобы потеряться во дворце.
— Что то тут происходит, Афифе, — эхом отозвалась Эметуллах, и пальцы её на мгновение замерли на жемчужине. — Сначала то письмо, человек Джафера пропал, теперь и сам Джафер куда то запропастился.
Афифе побледнела. Она поняла, куда клонит госпожа, но боялась произнести это вслух.
— Вы думаете Джафера агу убили?
— Я ничего не думаю, — оборвала её Эметуллах, но голос дрогнул. — Я пытаюсь не думать. Слушай меня, Афифе. Нужно узнать у бостанджи, они всё видят, всё знают. Если тело… если человек выходил из дворца ночью, они знают куда. А если он не выходил… Если он не выходил, значит, он всё ещё здесь,
— А если его уже нет в живых? Ах Аллах, бедный Джафер ага. Он был Вам предан.
Эметуллах долго молчала. Свечи оплыли, тени на стенах зашевелились, словно сам дворец прислушивался к их разговору.
Утро только начиналось, и старик Ходжа, как обычно, вышел из дома, чтобы проверить свои силки, поставленные в ближайшей роще. Дорога была пустынна и безлюдна, лишь легкий утренний туман стелился над пыльной колеей. Пройдя с полверсты, старик заметил впереди, у обочины, темную бесформенную груду. Сердце его тревожно ёкнуло. Подойдя ближе, он разглядел богатые, но измятые и перепачканные кровью одежды. Человек лежал ничком, раскинув руки, и не подавал признаков жизни.
«Помер, — подумал старик, снимая старенькую шапку. — Упокой Аллах душу раба твоего».
Он уже хотел пойти дальше, чтобы сообщить в село, как вдруг легкое дуновение ветерка колыхнуло край шелкового рукава незнакомца. Старик замер, вслушиваясь. В тишине он уловил слабый, едва различимый хрип. Осторожно, с дрожью в руках, старик перевернул тяжелое тело. Он увидел бледное, холеное лицо с горбатым носом и седой клиновидной бородкой — лицо важного господина. И в тот момент, когда старик замер над ним, веки раненого дрогнули, грудь тяжело приподнялась, и из горла вырвался прерывистый, клокочущий вздох. Он был жив!
Старик бросился к раненому, припал ухом к груди сквозь парчу и шелка — и услышал, как бьется сердце Джафера-аги, хоть и слабо, но с великим упорством, цепляясь за жизнь.
Шпионка Ибрагима аги Гюльбахар узнала, что внучка валиде Эметуллах султан находится в Топкапы и решила этим воспользоваться. Она громко специально в коридоре гарема сказала одной из девушек
— Ах, Аллах, — вздыхала шпионка, — Видела я сегодня лекаря из дворца Топкапы. Сказывают, Салиха султан в Старом дворце совсем плоха. Говорят, в горячке зовет детей своих Айше султан и шехзаде Махмуда. Глаза б её увидели мальчика, а то душа с телом расстанется...
Сказано это было якобы в никуда, но громко и отчетливо. Слова, как змеи, вползли в уши служанки Айше султан которая шла в кухню за щербетом для госпожи своей., а та, побледнев, бросилась к своей госпоже.
Для Айше-султан этого было достаточно. Сердце её оборвалось. Айше-султан ворвалась в покои Валиде Эметуллах-султан подобно бурному ветру, что срывает ставни. Охрана и калфы расступились перед дочерью падишаха. Миновав анфиладу комнат, она упала на колени прямо перед Эметуллах султан, не в силах сдерживать рыдания.
— Валиде! — голос её дрожал и срывался от отчаяния. — Матушка... моя матушка при смерти! Она зовет нас! Она хочет попрощаться с Махмудом!
Айше простерлась на ковре, касаясь лбом у расшитых туфель Валиде. Слезы градом катились по её щекам, капая на дорогой персидский ковер.
— Я умоляю Вас! — продолжала она сквозь всхлипы, подняв заплаканное лицо. — Дозвольте! Дозвольте мне выехать в Старый дворец и взять с собой моего брата, Шехзаде Махмуда! Позвольте сыну обнять мать, позвольте мне обнять мою мать, пока Аллах не прибрал её душу!
В покоях повисла тягостная тишина. Валиде Эметуллах султан, величественная женщина с холодными, цепкими глазами, сидела неподвижно, словно изваяние.
— Встань, Айше, — наконец сухо произнесла Эметуллах султан, и голос её не предвещал ничего хорошего. — Откуда ты узнала?
-Вести быстро разлетаются по дворцу. Вы знали об этом и молчали. Позвольте поехать и навестить матушку.
Эметуллах-султан не сказала ни да, ни нет. Она лишь сжала губы в тонкую линию, давая понять, что решение остаётся за ней и только за ней, и что цена за это свидание, возможно, будет огромной. Айше же, ловя этот ледяной взгляд, продолжала беззвучно плакать, прижимая руки к груди в немой мольбе.
-Айше, нужно удостовериться для начала. Возможно это такая ловушка. Опасно отлучаться шехзаде от дворца. Ступай, Айше, успокойся. Лучше езжай к себе во дворец. Как только все станет известно про твою мать, я немедленно сообщу об этом.
Айше вытерла слезы, молча встала и, поклонившись вышла. Идя по коридорам гарема, она произнесла:
- Я все равно заберу Махмуда и поеду к матери.
Вот только не видела как за ней следили. Гюльбахар услышав ее слова донесла Ибрагиму аге. А втт решил отправить письмо султану Ахмеду в Эдирне и помочь Айше султан с шехзаде Махмудом выйти из дворца.
В своем рабочем кабинете, куда не доносился шум дворцовой жизни, Ибрагим-ага сидел над листом бумаги. Перед ним лежала навощенная табличка для черновиков. Он не спешил. Слова, написанные султану, должны быть подобны стреле: лететь быстро, ранить больно, но оставить тонкий след, чтобы сам падишах додумал остальное.
Ибрагим прекрасно знал, что доносить напрямую — значит рисковать головой. Но предупредить — священный долг раба перед своим господином.
Он обмакнул калам в чернила, сделанные из сажи и розовой воды. Рука его была тверда.
«Повелитель миров, Тень Аллаха на земле, Султан Ахмед-хан Хазретлерри! Да продлит Аллах твои годы и да укрепит твой трон."
Перо заскрипело по тонкой бумаге.
"Смиренный раб твой, Ибрагим, целуя прах у порога твоего величия, вынужден потревожить твой слух вестями из Стамбула."
Ибрагим на мгновение отвлекся, глядя на пляшущий огонек свечи. Он представил лицо султана, читающего эти строки в прохладе Эдирнского дворца. Представил и улыбнулся.
"Сегодня, стало известно о том, что Айше-султан и Шехзаде Махмуд покинули пределы дворца Топкапы. Я отправил людей на их поиски. Однако, сердце мое сжимается от дурного предчувствия."
Ибрагим на миг задумался. Нужно было добавить яда. Не явного, а того, что остается на языке после сладкого шербета.
"В воздухе пахнет смутой. И в такое время... шехзаде оказывается за стенами Топкапы, без твоего, мой султан, прямого на то разрешения."
Ибрагим отложил калам.
Когда чернила высохли, он свернул письмо в узкую трубочку и запечатал личной печатью. Вызвал самого надежного гонца, который скакал на лошади так быстро, словно за ним гнался сам дьявол.
— В Эдирне. В собственные руки Повелителя. Жизнью отвечаешь, — тихо сказал Ибрагим, глядя гонцу в глаза.
Гонец исчез в ночи, унося с собой семя бури, которой суждено было разразиться над головами Айше и Махмуда. Ибрагим же закрыл дверь и задул свечу. Свою работу он сделал. Остальное в руках Аллаха и султанского гнева.
Айше султан стояла в коридорах гарема и думала о матери и младшем брате шехзаде Махмуде. Ее две служанки стояли позади.
Именно в этот момент, словно тень, скользнувшая по стене, перед ними предстала Гюльбахар. На первый взгляд — всего лишь скромная услужливая женщина, чья преданность не вызывала сомнений. Ее глаза, однако, горели лихорадочным огнем человека, который знает слишком много.
— Айше-султан, — прошептала она, почтительно склоняя голову, но в голосе ее звучала стальная решимость. — Время уходит, как вода сквозь пальцы. Простите, но, я узнала о том, что Салиха султан больна.
Айше султан, обессиленная страхом за мать, вздрогнула. Гюльбахар сделала шаг вперед, сокращая расстояние до заговорщического шепота.
— Я знаю выход, госпожа. Потайной ход, о котором не ведают даже самые верные евнухи валиде султан. Он ведет прямо к Золотому Рогу. Там вас будет ждать лодка, а на ней — люди, преданные лично мне. Люди, которые доставят вас в надежное место, а там уже и в Старый дворец.
Гюльбахар говорила убедительно, ее слова были бальзамом для израненной души Айше.
— Но как?.. — начала Айше султан, все еще сомневаясь. — Почему ты рискуешь собой ради нас?
— Потому что я не могу смотреть, как справедливость попирается, — с фальшивой скорбью в голосе ответила Гюльбахар, опуская глаза. — Потому что шехзаде Махмуд — законный наследник, и его жизнь бесценна. Позвольте мне помочь увидеться Вам и шехзаде Махмуду с Вашей матушкой.
Она говорила так сладко, так убедительно, предлагая единственный выход из мышеловки. Но за этой маской сострадания скрывался холодный расчет шпионки хранителя покоев Ибрагима аги. Каждое ее слово, каждый жест был ловушкой. Она не спасала их — она заманивала их прямо в руки палачей. «Помощь» Гюльбахар была приманкой, последним актом жестокой игры Ибрагима.
— Ты уверена, Гюльбахар? Если нас поймают... — голос ее дрогнул.
— Аллах свидетель, я желаю Вам только добра, — Гюльбахар опустила глаза, скрывая в них холодный расчет. — Ваша мать больна. Разве есть грех в том, чтобы дети увиделись с матерью? Пойдемте. Шехзаде готов?
Айше султан приказала своим служанкам привести к ней шехзаде Махмуда. Когда его привели, он недоуменно взглянул на свою сестру:
- Айше, что случилось, сестра?
- Махмуд, ничего не случилось. Но, нам нужно скорее выйти из дворца пока нас не схватили. Скоро мы увидим нашу матушку.
Махмуд обрадовался:
- Я готов! А Осман? Возьмём и его с собой, Айше.
- Нет, мы вдвоем только пойдем.
Они выскользнули в потайную дверь. Гюльбахар шла впереди, ступая босыми ногами по холодному камню, чтобы не стучали туфли. Айше, закутанная в темный чаршаф, вела шехзаде Махмуда за руку.
И вот они снаружи.
Узкие улочки Стамбула встретили их запахом гниющих фруктов, сырости и моря. Где-то вдали лаяли собаки, перекликались пьяные матросы из портовых таверн. Айше султан впервые за много лет ступала по земле за пределами дворца, и эта земля казалась ей зыбкой, как палуба корабля в шторм.
— Сестра, тут темно, — прошептал шехзаде Махмуд, сжимая ее руку. — И холодно.
— Тихо, Махмуд, — ответила Айше, хотя сама понятия не имела, где они находятся.
Гюльбахар уверенно вела их вперед, сворачивая в переулки, минуя редкие фонари. Луна то пряталась за тучи, то выныривала, выхватывая из мрака грязные стены, заколоченные двери, подозрительные силуэты.
Айше султан не знала, что каждый их шаг отсчитывает кто-то другой. Из тени за ними следили несколько людей. Люди Ибрагима-аги. Гюльбахар вела их не к Старому дворцу. Она вела их в западню.
— Гюльбахар, — вдруг остановилась Айше. — Мы идем правильно?
Шпионка обернулась, и в свете выглянувшей луны лицо ее показалось Айше чужим, каменным.
— Всё правильно, султанша, — голос Гюльбахар звучал ровно.
Она доверилась змее. И змея вела ее в свое гнездо.
Время клонилось к вечеру, когда процессия Гюльбахар, Айше султан и юного шехзаде Махмуда миновала городские ворота. Дорога была пыльной и пустынной в этот час. Внезапно из тени старых чинар, растущих у обочины, выступили несколько человек в форме янычар. Их предводитель, широкоплечий мужчина с глубоким шрамом над бровью, шагнул вперед, преграждая путь носилкам.
— Шехзаде, султанша, — произнес он сиплым голосом, но его темные глаза при этом оставались холодными и цепкими, скользя по фигурам женщин и шехзаде. Не бойтесь, мы знаем, что Вы идете в Старый дворец. Султанша, шехзаде. Мы вас будем сопровождать.
— Мы благодарны за заботу, — твердо сказала Айше султан, стараясь не выдать страха. — Мы доберемся сами.
— Не гневите Аллаха, султанша, — голос солдата стал жестче. Он шагнул ближе, и остальные янычары образовали полукруг, отрезая процессию от дороги назад. — Мы доставим вас в целости прямо в руки вашей матери, Салихе-султан. Обещаем.
Айше-султан побледнела, поняв, что выбора им не оставили. Это была не просьба и не предложение помощи. Это была западня, заботливо укутанная в шелка лживых обещаний.
Гюльбахар незаметно сбежала от них, оставляя Айше султан и шехзаде Махмуда в руках людей Ибрагима аги.
— Хорошо, — тихо ответила Айше султан, чувствуя, как сердце сжимает ледяная рука обреченности. — Ведите нас к матери.
Ветер трепал волосы падишаха, стоявшего на балконе дворца в Эдирне, когда Ахмед вскрыл письмо, доставленное запыхавшимся гонцом. С первых же строк его лицо окаменело. Ибрагим-ага писал о тайном побеге.
— Ослушаться моего приказа? — голос султана прозвучал обманчиво тихо, но приближенные, знавшие этот тон, побледнели. — Увезти шехзаде?
Рука султана Ахмеда сжалась в кулак, сминая дорогую бумагу. В голове, разгоряченной зельем и подозрениями, которые годами нашептывали ему враги шехзаде, уже сложилась своя картина: заговор.
— Коня! — рявкнул он, вскакивая. — Десяток лучших всадников — за мной!
Погоня летела словно ветер. Ахмед, не чувствуя усталости, впился взглядом в пыльную дорогу. Разум застилала пелена ярости и обиды на предательство тех, кому он доверял. Он должен был успеть. Должен был вернуть шехзаде, пока эти женщины не натворили бед. Он вспомнил какие интриги плелись в Старом дворце.
Он нагнал беглецов у поворота реки, там, где дорога сужалась, зажатая между скалистым склоном и густым кустарником.
— Стоять! — крик султана разорвал вечернюю тишину.
Солдаты сопровождавшие Айше султан и шехзаде Махмуда, резко обернулись. Ахмед, пришпорив коня, вырвался вперед и замер, вглядываясь. Это были янычары.
Кровь ударила Ахмеду в голову.
— Бунт, — выдохнул он, и это слово обожгло ему губы. — Они вооружили моих янычар. Они решили силой пробивать дорогу моему племяннику к власти!
Айше-султан увидев разгневанного султана Ахмеда, она похолодела.
— Повелитель! — ее голос сорвался на крик. — Это не то, что вы думаете! Матушка больна и солдаты... они посланы сопровождать нас!
Глаза шехзаде Махмуда расширились от страха при виде разъяренного дяди-султана на взмыленном коне. Этот испуганный взгляд племянника султан Ахмед истолковал по-своему: мальчик боится, что его план раскрыт.
— Заберите шехзаде! — приказал султан Ахмед своим солдатам. — Немедленно! Айше султан под стражу вместе с шехзаде.
Султанские солдаты обнажили клинки, вставая напротив людей Ибрагима. Воздух задрожал от звона металла и сдавленных рыданий Айше-султан, которая поняла, что их ложный спаситель расставил сеть идеально. Султан Ахмед, чья ревность к власти и подозрительность были разбужены, теперь собственными руками вершил суд над невиновными, ведомый слепой яростью.
Воздух над дорогой, казалось, загустел от напряжения. Крики Айше-султан, умолявшей султана одуматься, еще звенели в ушах, но их заглушал тяжелый топот копыт и лязг металла.
Человек со шрамом, хищно сощурился. Ибрагим-ага инструктировал их четко: не дать султану сразу забрать мальчика. Создать шум. Создать видимость сопротивления. Пусть повелитель увидит, что шехзаде готовы защищать с оружием в руках.
— Стоять! — рявкнул он своим людям, когда султанские всадники двинулись вперед. — Ни шагу! Мы не отдадим шехзаде!
В следующее мгновение раздался свист вынимаемых из ножен клинков. Двенадцать янычар, окружавших Айше султан и шехзаде Махмуда, обнажили мечи. Лучи заходящего солнца зловеще блеснули на отполированной стали.
Главарь отряда выступил вперед, заслоняя собой беглецов, где испуганно жался к сестре шехзаде Махмуд. Он поднял меч, направляя его острие в землю перед султанским конем, но сам выпрямился во весь рост, глядя прямо на разгневанного повелителя.
— Прости, падишах, — его голос звучал гулко в наступившей тишине, — но мы не выполним твоего приказа.
Султан Ахмед, осадив коня, впился взглядом в наглеца. Неужели он ослышался? Кто-то посмел перечить ему? Его рука непроизвольно легла на эфес собственной сабли.
— Что ты сказал, пёс? — прорычал султан Ахмед, его лицо исказилось от ярости. — Ты знаешь, кто перед тобой?
— Мы знаем, повелитель, — спокойно, даже с вызовом, ответил солдат. — Но у нас тоже есть приказ. Мы — твои верные янычары, но наш долг — защищать шехзаде. Того, кто однажды станет нашим султаном.
Он сделал паузу, и его слова повисли в воздухе, отравляя его.
— Мы не отдадим шехзаде Махмуда тебе на растерзание.
— ЧТО? — голос Ахмеда сорвался на визгливый крик. В голове у него помутилось от гнева. «На растерзание?» Они смеют обвинять его, тень Отца всех османов, в желании растерзать собственного племянника?
Солдаты за спиной главаря синхронно подняли мечи выше, принимая боевую стойку. Их лица были каменными. Двенадцать клинков, направленных против султана. Против него самого.
— Вы подняли руку на своего падишаха? — прошипел султан Ахмед, чувствуя, как мир вокруг окрашивается в багровые тона. — Вы выбрали сторону? Против меня?
— Мы выбрали сторону будущего султана, — невозмутимо произнес предводитель, сверкнув глазами. — Чтобы сохранить его для трона. Прости, повелитель, но нам придется защищать его даже ценой своей жизни.
Это было последней каплей. Для султана Ахмеда, убежденного интригами в заговоре, эти слова прозвучали как открытое признание мятежа. Мальчика готовятся посадить на трон силой. Его, законного султана, смеют останавливать мечом его же собственные солдаты, перешедшие на сторону ребенка!
— Мятеж! — закричал султан Ахмед, выхватывая саблю и обращаясь к своим верным всадникам. — Они все мятежники! Убить их! Убить всех, кто встанет между мной и моими племянниками!
Лязг стали, крики, ржание обезумевших коней — все смешалось в одну кровавую кашу. Айше-султан, заслоняя собой шехзаде Махмуда, в ужасе наблюдала, как доверие служанке достигла своей цели. Султан Ахмед, ослепленный гневом и подозрениями, сам ринулся в бой, чтобы вырвать племянника из рук тех, кто клялся его защищать, но на деле лишь толкал дядю и племянника в пропасть.
Звон клинков стих так же внезапно, как и начался. Предсмертные хрипы и стоны растворились в вечернем воздухе, уступив место гнетущей тишине, нарушаемой лишь всхрапыванием напуганных лошадей да тяжелым дыханием уцелевших.
Земля у дороги пропиталась кровью. Тела двенадцати солдат, сопровождавших беглецов, живописно усеяли пыльную траву. Кто-то замер с распростертыми руками, глядя в пустеющее небо, кто-то так и сжимал в мертвой хватке рукоять меча. Главарь со шрамом лежал ничком в нескольких шагах от коня султана, его спина была изрублена в кровавое месиво.
Султан Ахмед тяжело дышал, опустив окровавленную саблю. Его грудь вздымалась, лицо было забрызгано чужой кровью, глаза горели безумным огнем, который лишь сейчас начал понемногу угасать, уступая место ледяному спокойствию. Он перешагнул через труп, даже не взглянув на него.
— Все до единого? — глухо спросил он, обводя взглядом поле боя.
— Никто не уцелел, повелитель, — доложил один из султанских всадников, вытирая клинок о траву. — Держались до последнего. Пришлось рубить всех.
Султан Ахмед кивнул, но в этом кивке не было удовлетворения. Была лишь усталость и тяжесть свершившегося.
Айше-султан, бледная как полотно, застыла, прижимая к себе шехзаде Махмуда. Мальчик дрожал, уткнувшись лицом в ее плечо, плечи его беззвучно тряслись от рыданий, которые он пытался сдерживать. Глаза Айше, полные ужаса и неверия, были устремлены на султана. Она смотрела на него так, словно видела впервые в жизни — не повелителя, а чудовище, проложившее себе путь мечом.
Султан Ахмед подошел ближе. Он посмотрел на племянников. Взгляд его задержался на шехзаде Махмуде — тот даже не поднял головы.
— Повелитель... — голос Айше султан дрожал, но в нем прорезались нотки отчаяния. — Это не то, что Вы думаете. Мы не бежали. Мы не...
— Молчать, — оборвал ее султан Ахмед. Голос его был тих, но от этого тихого голоса кровь стыла в жилах сильнее, чем от криков. — Я своими глазами видел, как твои люди обнажили мечи против меня. Как они клялись защищать шехзаде для трона. Ты будешь отрицать это?
— Они не мои люди! — выкрикнула Айше султан
— Меня предупредили меня о вашем побеге, — холодно отрезал Ахмед.- Твой супруг помог бежать, Нуман паша. Это его люди
- Нет, мой супруг ничего не знал, повелитель. Он не причем.
— Взять их, — приказал Ахмед своим людям, махнув рукой в сторону Айше султан и шехзаде Махмуда. — Шехзаде — в отдельные покои под охрану. Айше-султан — под замок. А с Нуманом пашой я побеседую позже... Ждать моего решения.
— Повелитель, умоляю! — Айше рухнула на колени прямо в пыль, смешанную с кровью, прижимая к себе мальчика. — Не навредите только моему брату, шехзаде не виновен. И мой супруг тоже не виновен.
— Мое решение, — чеканя каждое слово, произнес Ахмед, — будет объявлено позже. Увести.
Султанские солдаты спешились. Айше попыталась сопротивляться, но ее грубо оторвали от шехзаде. Шехзаде Махмуд истошно закричал, потянувшись к ней:
— Сестра!Айше! Не отдавайте меня! Дядя! Дядя! Повелитель, прости меня, я не хотел! Я ничего не хотел! Мы не виновны
Крики мальчика резали душу, но лица солдат оставались каменными. Ахмед стиснул зубы до хруста и резко вскочив на своего коня развернул его, чтобы не видеть этого. Он не мог позволить себе жалость. Жалость — удел слабых. А он султан. Он должен быть тверд.
— Запереть их, — бросил он через плечо, уже трогая коня. — И чтобы никто не смел входить без моего личного позволения. Никто.
Всадники увозили рыдающего мальчика и обессилевшую Айше. Позади, на темнеющей дороге, остались лишь двенадцать мертвых тел, равнодушно внимающих затихающему топоту копыт. Провокация Ибрагима-аги удалась сполна: семья была разлучена, подозрения султана укрепились, а истина осталась где-то там, в кровавой пыли, растоптанная копытами и мечами.