Лето 2001 года было жарким и пыльным. В июле земля плавилась под палящим солнцем, и даже к вечеру воздух оставался густым, как молоко в банке.
Мне исполнилось девятнадцать, и я отправилась к бабушке в курскую деревню, подальше от суеты и людей. Три недели я гуляла по полям, читала старые журналы на веранде и ждала, когда наступит та жизнь, которую я себе представляла. Я не знала, что эта жизнь начнётся и закончится в ту самую ночь.
Бабушкина деревня не имела названия. Точнее, оно существовало, но никто уже не помнил его. Две узкие улицы, старый колодец и заброшенный магазин с заколоченными окнами — вот и всё, что здесь было. В трёх километрах через поле находился ещё один населённый пункт — Бакиновка, так он назывался официально. Местные же звали его просто Хутором. Туда я и направлялась в тот вечер — навестить подругу, с которой переписывалась три года.
Дорога вела через поле, затем сворачивала к заброшенной железнодорожной насыпи. Вдоль насыпи тянулась узкая лесополоса из старых дубов и берёз, напоминающих живые изгороди. В этом месте не ездили машины, и летом тропу знали только местные жители: они ходили здесь косить траву, собирать ягоды или навещать соседей.
Я вышла из дома около семи часов. Солнце уже садилось, и небо приобрело оттенок спелой вишни. Бабушка велела вернуться до темноты, но я отмахнулась — всего три километра, что там.
На полпути я осознала, что зря спешила. Тропа оказалась длиннее, чем я помнила, а солнце уже скрылось за горизонтом, оставив лишь узкую полоску света на западе. Воздух стал прохладнее, и над полем начал стелиться туман — белый, словно живое существо.
До Бакиновки оставалось всего километр, когда я услышала голоса.
Сначала я решила, что это показалось. Но потом снова услышала — мужские голоса, весёлые и с хрипотцой. Их было трое или четверо. Они шли сзади, и мне не нужно было оглядываться, чтобы понять: это ребята из нашей деревни, те самые, что любили выпить и поболтать с девушками.
Меня это не обрадовало. Мы были знакомы, и это означало, что разговор был неизбежен. Но я не хотела его начинать.
Справа от тропы тянулась тёмная посадка — густые заросли вдоль насыпи, где можно было укрыться. Я скользнула туда, прижалась к стволу старой берёзы и замерла.
Голоса пронеслись мимо. Я уловила обрывки фраз, смех и хруст веток под ногами. Трое юношей, не больше. За ними, вдоль тропы, мчалась собака — крупная, с густой шерстью, похожая на волка илии овчарку. Она промелькнула в полутьме серой молнией и исчезла в посадке.
Я выждала, пока голоса затихнут вдалеке, и шагнула было к выходу из посадки. Но что-то остановило меня. Собака — она ведь тоже забежала сюда. Они должны были её звать, оглядываться. Но голоса удалялись, а собака не возвращалась.
Странно.
Я замерла среди деревьев, вслушиваясь. Лесополоса напоминала огромное тёмное лёгкое: она дышала, шевелилась, шелестела листьями. Где-то вдали раздался крик птицы. Пахло землёй, прелью и чем-то сладким, словно забродивший мёд.
И тогда я услышала шум.
Сначала раздался тихий треск, словно кто-то пробирался через кусты. Звук усилился. Я машинально посмотрела в ту сторону, где он звучал, туда, где исчезла собака.
Треск продолжался, к нему прибавился другой звук — тяжёлый, мягкий, как будто что-то большое каталось по земле. Ветки хрустели с такой силой, будто через заросли продирался медведь. Я замерла. Сердце билось где-то в горле.
Шум длился минуту или две, а затем внезапно оборвался. Тишина.
Я застыла на месте, не в силах двинуться. Смотрела в темноту между деревьями. Там, где недавно трещали ветки, теперь царила непроглядная чернота. Я боялась моргнуть, чтобы не упустить движение на краю зрения.
И тогда послышались шаги.
Они были тяжелыми и медленными, не похожими на собачью поступь. Шаги доносились оттуда, где затих шум, и приближались к выходу из посадки.
Я всё ещё стояла у края, почти на тропе. Спиной к темноте.
Шаги раздались из-за лесополосы и направились дальше. Я выдохнула — наверное, это просто пьяный из Бакиновки бредет по дороге. Мало ли что.
Но шаги не ушли. Они остановились. А потом — развернулись.
Я услышала хруст ветки за спиной. Кто-то стоял рядом, так близко, что я могла бы коснуться его, если бы обернулась.
Он стоял и молчал. Его присутствие ощущалось спиной, плечами, всей кожей — как будто кто-то смотрит в затылок. В воздухе витал необычный запах: не пот, не табак, не алкоголь. Это был аромат мокрой шерсти и чего-то... древнего. Как мох на старом камне.
Я не шевелилась. Не могла. Он стоял. Я слышала его дыхание — ровное, медленное, как у спящего зверя. А потом он шагнул ко мне.
Я почувствовала движение воздуха за шеей — почти касание. Мой мозг кричал: беги, беги, беги, но тело не слушалось. Ноги вросли в землю.
Следующий шаг — и его губы оказались в сантиметре от моего уха. Я чувствовала тепло. Он вдохнул — глубоко, жадно, как будто вдыхал мой страх.
Он развернулся и направился прочь. Я слышала его тяжёлые, уверенные шаги. Они удалялись по тропе, к выходу из леса. Ещё мгновение — и звук затих.
Я застыла на месте, не в силах сдвинуться. Затем резко развернулась и бросилась бежать. Без дороги, без тропинки — напрямик через поле, через кусты, через все преграды. Сердце колотилось так сильно, что в глазах темнело. Я бежала и постоянно оглядывалась, боясь увидеть преследователя.
Но за спиной было пусто.
Через полчаса я добралась домой. Грязная, исцарапанная, с растрепанными волосами, я выглядела неважно. Бабушка, хотя уже собиралась ложиться, зажгла свет и напоила меня чаем.
— Что случилось? — спросила она, глядя на меня поверх очков.
Я рассказала. Не всё — только то, что собака, что испугалась, что побежала. Остальное — про шаги, про дыхание за спиной — я не смогла произнести вслух. Как будто язык не поворачивался.
Бабушка выслушала, покачала головой:
— Наверное, пьяный какой. Или бомж. В Бакиновке вон, говорят, один поселился в заброшенном доме.
Я кивнула и отправилась спать, но сон не приходил. Всю ночь я металась, погруженная в воспоминания. Этот запах — сырой шерсти и мха. Этот шепот у самого уха. Звук шагов — не человеческих, нет. Слишком тяжёлых. Слишком медленных.
Утром я пошла на то место. Посадка выглядела безобидно — обычные деревья, обычные кусты. Я дошла до того места, где слышала шум, — и остановилась.
Трава была примята. В центре большого круга диаметром около трёх метров виднелось пятно тёмной жидкости. Я подошла ближе, наклонилась и понюхала. Запах оказался резким и едким, словно от испорченного мяса.
Рядом валялись перья — серые, чёрные, перемешанные с шерстью. Собачьей шерстью. Я смотрела на это и не могла понять. Собака разорвала кого-то? Но следов не было. Только примятая трава, кровь и перья.
И ещё кость. Одна-единственная, белая, с остатками мяса. Человеческая. Фаланга пальца.
У меня подогнулись ноги.
Я огляделась. Никого. Только деревья, тишина и жужжание мух вокруг кости.
Позже я узнала, что два года назад в Бакиновке исчез Никита Козлов. Он был пьяницей и ходил по домам, выпрашивая милостыню. Никто не видел, как он пропал, и его так и не нашли. Милиция предположила, что он напился и замёрз где-нибудь в канаве.
Я узнала, что в этих местах во время войны был ра сстр ел. Немцы собрали людей у железной дороги и убили — около тридцати человек. Их по хо ронили в лесополосе. В шестидесятых останки перенесли в другое место, но памятный знак остался. Местные жители знали о нём и избегали этого места.
Тогда я стояла на примятой траве, держа в руках кость. Внутри меня нарастало чувство, что случилось нечто непоправимое, но слов, чтобы описать это, у меня не находилось.
Годы пролетели. Я выросла, уехала, вышла замуж и родила детей. Но ту ночь помню до сих пор: каждую деталь, каждый звук, каждое ощущение.
Иногда я думаю, что это был бездомный, который, возможно, был пьян. Он напал на собаку и убил её. Потом, вероятно, пришёл в себя, побрёл куда глаза глядят и наткнулся на меня в посадке. Но почему он не тронул меня? Почему просто стоял там и дышал?
Иногда мне кажется, что это был волк, или бродячая собака, или что-то вроде того. Но какая собака может разорвать человека? И как после этого она встанет на задние лапы и начнет ходить, как человек?
По ночам, когда тьма сгущается, как в той посадке, я думаю о другом. В ту ночь я столкнулась с неведомым. Это не зверь, не человек, не призрак. Это существо, живущее между мирами, меняет обличья, как перчатки.
Собака, преследовавшая парней, была не просто собакой, верно? Она меня видела. Знала, что я там. Но не залаяла, не тявкнула — просто прошла мимо, словно я была частью пейзажа.
А потом этот... кто-то... Он меня нашёл. Он вдыхал мой страх, как другие вдыхают воздух.
И он отпустил меня.
Иногда я задаюсь вопросом: почему? Почему он не тронул меня? Возможно, я была ему неинтересна. Или он уже насытился тем парнем из Бакиновки. А может, ему просто нравилось наблюдать, как я стою, застыв на месте, не в силах шевельнуться. Или ему доставляло удовольствие видеть мой страх.
Бабушка ушла из жизни пять лет назад. Я была на похоронах, но специально не пошла к посадке. Мне не хотелось. К тому же, возможно, дорогу уже застроили — в Курской области всё меняется, хоть и постепенно.
Иногда мне снится один и тот же сон. Я стою в темноте между деревьями, спиной к чему-то невидимому. Чувствую чьё-то дыхание на шее. Слышу шаги. Знаю, что сейчас обернусь и увижу. Но просыпаюсь, так и не сделав этого. Возможно, это к лучшему. А может, однажды я всё-таки повернусь и посмотрю в лицо тому, кто стоял тогда за моей спиной. И пойму, был ли это человек.
Вот такая история. Удивительное — рядом. Правда?
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️