Надежда узнала о том, что Костя собирается уйти, не от него самого. Она услышала его разговор по телефону, случайно, стоя в коридоре с мокрыми после душа волосами и полотенцем в руках. Он говорил тихо, но в маленькой квартире на улице Чернышевского в Рязани стены были такие тонкие, что через них слышался даже храп соседа Федоровича сверху.
- Слушай, я не могу так. Троих. Ты понимаешь? Троих сразу. Это не просто дети, это... я не знаю, как это вообще называется. Это конец нормальной жизни.
Надежда так и осталась стоять в коридоре. Полотенце само собой опустилось вниз.
- Да я понимаю, что она всё это ждала. Я тоже ждал. Но одного. Ну двух. А тут три. Три, Митяй. Откуда у меня деньги на троих? У меня зарплата инженера, не олигарха.
Она не вошла в комнату. Просто развернулась, прошла на кухню, налила себе воды из-под крана и выпила залпом, не чувствуя вкуса. Живот уже тогда был большой, семь месяцев, и она придерживала его рукой, как будто хотела защитить от того, что только что услышала.
Костя зашел на кухню через десять минут, как ни в чем не бывало. Поставил чайник. Взял со стола яблоко.
- Не спишь? - спросил он.
- Нет, - ответила она.
И они оба сделали вид, что ничего не произошло. Надежда потом долго думала: почему она тогда не сказала ему прямо? Почему не спросила, что это было? Наверное, потому что боялась услышать ответ вслух. Пока он не сказал сам, можно было притворяться, что это ей приснилось.
Он сказал сам через четыре дня.
Они сидели за ужином, она ела гречку с котлетой, которую сама же и сделала, потому что стоять у плиты с таким животом было уже настоящим испытанием. Костя поковырял вилкой, отложил, посмотрел в окно.
- Надь, мне надо тебе кое-что сказать.
Она подняла на него глаза и поняла, что уже знает. По тому, как он сидит, как держит вилку, как смотрит не на нее, а куда-то в сторону, туда, где за окном темнело небо над соседней пятиэтажкой.
- Я не смогу. Я не готов к такому. Троих я не потяну, Надь. Это честно. Я лучше скажу тебе сейчас, чем потом.
- Лучше, - повторила она. - Лучше.
- Я снимаю комнату у Митяя. Временно. Пока разберусь.
- Временно, - снова повторила она.
Ей потом мама говорила: зачем ты его слова повторяла, надо было сразу в лоб ему сказать всё, что думаешь. Но Надежда не могла тогда думать. У нее в голове как будто щелкнул какой-то выключатель, и стало тихо. Не больно, не страшно, а именно тихо. Как бывает, когда долго ждешь чего-то плохого и оно наконец приходит.
- Когда? - спросила она.
- Завтра. Я уже собрал сумку.
Надежда встала, отнесла тарелку в раковину, помыла, поставила сушиться. Взяла телефон и позвонила маме.
- Мам, приедь завтра, ладно? Костя уходит.
В трубке несколько секунд было молчание.
- Как уходит? Куда?
- К Митяю. Он говорит, что не готов к троим.
Снова молчание. Потом мамин голос, и в нем было такое, что Надежда сразу почувствовала: вот сейчас заплачет. Но не заплакала. Сдержалась.
- Я приеду сегодня ночью. Прямо сейчас сяду на автобус.
- Мам, не надо ночью.
- Надо. Жди.
Мама, Валентина Ивановна, приехала в половине второго ночи с большой клетчатой сумкой и лицом, на котором было написано такое, что Косте лучше было бы уже уйти. Но он спал. Или делал вид, что спал. Надежда слышала, как мама стоит в коридоре, как долго снимает пальто, как двигает сумку. Потом она тихонько приоткрыла дверь спальни и посмотрела на Надежду.
- Ты как?
- Нормально.
- Врешь.
- Немного.
Мама зашла, присела на край кровати, взяла ее руку.
- Ты поспи. Завтра разберемся.
Разбираться, как оказалось, было особо не с чем. Костя встал в восемь утра, спокойно позавтракал, взял сумку из прихожей, которую и правда собрал заранее. На Валентину Ивановну посмотрел коротко, сказал: «Здрасьте», и всё.
Мама стояла у стены и смотрела на него так, что, казалось, он должен был сквозь землю провалиться. Но Костя провалиться не захотел. Он просто повернулся к Надежде.
- Я буду помогать. Деньгами. Как смогу.
- Иди, - сказала Надежда.
- Надь...
- Иди, я сказала.
Он ушел. Дверь закрылась. Надежда стояла у окна и смотрела, как он выходит из подъезда, идет по дорожке к остановке, не оглядывается. Живот у нее снова стал тяжелым. Не так, как от веса, а как будто внутри что-то сжалось и не хотело разжиматься.
- Господи, какой же трус, - сказала мама за ее спиной. - Какой же мелкий, жалкий трус.
- Мам, не надо.
- Надо, Надь. Надо называть вещи своими именами. Он бросил беременную жену за два месяца до родов. Это называется словом, которое я при тебе не скажу.
Надежда отошла от окна и опустилась на диван.
- Мам, я есть хочу.
Мама посмотрела на нее секунду, потом всхлипнула как-то по-смешному, коротко, и пошла на кухню. Через двадцать минут принесла тарелку с омлетом и бутерброд с сыром.
- Ешь. И не реви. Детям стресс ни к чему.
Детям. Трое их там было, трое, и они уже ворочались и толкались, как будто тоже знали, что что-то изменилось. Надежда положила руку на живот и почувствовала, как один из них, тот, что всегда был слева, ударил пяткой.
- Слышу, слышу, - сказала она тихо.
Следующие два месяца Валентина Ивановна провела у Надежды. Она взяла отпуск на своей работе в библиотеке, где проработала двадцать с лишним лет, объяснила заведующей ситуацию, и та, пожилая женщина с добрым лицом, только махнула рукой: «Конечно, езжай, Валь, куда же ты денешься». Они жили вдвоем в двухкомнатной квартире, которую Надежда с Костей снимали уже три года. Платить аренду теперь было непонятно чем. Надежда была на декретных выплатах, которых едва хватало на еду, а от Кости пришло одно сообщение: «Деньги пришлю, как будут». Деньги так и не пришли до родов.
Надежда рожала в январе. Это был тот январь, когда по всей Рязани трещали морозы и в роддоме на Первомайском проспекте временами отключали горячую воду. Валентина Ивановна приехала к роддому в пять утра, когда её дочь уже увезли, и стояла в коридоре приемного покоя с авоськой, в которой лежали апельсины, сухари и маленькие чепчики, связанные своими руками ещё осенью. Связала три. Всё правильно угадала.
Девочка и два мальчика. Катя, Миша и Серёжа. Катя родилась первой и сразу закричала громко и возмущённо, как будто её разбудили не вовремя. Мишу врачи доставали долго, он не хотел никуда торопиться. Серёжа был самый маленький, почти два килограмма, его сразу положили в кувез, и Надежда первые трое суток почти не спала, потому что всё смотрела на этот стеклянный ящичек и слушала, дышит ли он.
Дышал.
Когда Валентина Ивановна впервые увидела всех троих через стекло, она заплакала. Не тихо, а так, в голос, прямо в коридоре, и молоденькая медсестра испуганно предложила ей воды. Мама взяла воду, выпила, вытерла глаза платочком и сказала:
- Всё, больше не плачу. Хватит.
И, насколько Надежда помнила, слово своё сдержала. Больше не плакала. Просто работала. День за днём, месяц за месяцем.
Костя приехал в роддом на третий день. Надежда не ожидала его видеть, поэтому, когда в коридоре появилось его лицо, растерянное и какое-то помятое, у нее внутри всё сжалось на секунду. Потом отпустило.
- Как ты? - спросил он.
- Нормально.
- Можно посмотреть?
- Спроси у врача.
Врач не разрешила. Режим был строгий, посторонних не пускали. Костя постоял ещё немного в коридоре, передал пакет с апельсинами и шоколадкой и ушел. Больше в роддоме он не появлялся.
Дома всё началось с того, что надо было как-то поместить троих детей в двухкомнатную квартиру, которую надо было на что-то снимать. Валентина Ивановна поговорила с хозяйкой квартиры, Ниной Петровной, пожилой женщиной с тремя взрослыми детьми, которая, услышав историю, помолчала и сказала: «Первые полгода плати, что можешь. Потом разберёмся». Это была такая человеческая доброта, которую Надежда потом вспоминала долго. Нина Петровна раз в месяц приходила за деньгами и всегда приносила что-нибудь: то банку варенья, то пачку подгузников, то кулёк с яблоками.
Подгузники. Это была первая большая проблема. Три ребёнка меняли их столько, что Надежда поначалу не понимала, как это вообще возможно. Она считала деньги до копейки, ходила на рынок за самым дешёвым, брала упаковки побольше, искала, где дешевле. Валентина Ивановна достала с антресолей свои старые выкройки и нашла у соседки куски фланели, сшила несколько десятков пелёнок. Это тоже спасало.
По ночам спали по очереди. Сначала Надежда часа четыре, потом мама. Потом снова. Катя была неспокойная, она просыпалась и сразу начинала кричать, как будто требовала немедленного внимания. Миша спал лучше, но ел плохо. Серёжа, который в роддоме был самый маленький, дома вдруг начал есть жадно и прибавлял в весе быстро, и педиатр Людмила Сергеевна, приходившая раз в неделю, каждый раз говорила: «Молодец, богатырь растёт».
Людмила Сергеевна была из тех врачей, которые не смотрят на часы. Она приходила, осматривала всех троих, подробно объясняла, что делать, если температура, если животик, если сыпь. Однажды Надежда, измученная четвёртой бессонной ночью подряд, расплакалась прямо при ней, и педиатр просто посидела рядом, не говорила ничего особенного, просто была рядом, и это почему-то помогло.
Костя позвонил через месяц.
- Как они?
- Растут.
- Деньги... я пришлю.
- Хорошо.
Он прислал три тысячи рублей. Для 2004 года это были небольшие деньги, но всё равно деньги. Надежда купила на них смесь и аптечный набор для детей, потому что старый закончился.
Она не злилась на него в тот период. Злость пришла позже, когда дети начали говорить «мама» и она вдруг остро, физически почувствовала: это слово они говорят только ей. Не потому что так правильно, а потому что больше некому. Вот тогда что-то внутри стало твёрдым и холодным, как камень на дне реки.
Но сначала был первый год. Он был самым тяжёлым. Не только физически, хотя и физически тоже: руки болели постоянно, спина ныла, глаза слипались в магазине, когда она стояла в очереди с коляской-тройняшкой, которую они с мамой купили за городом на базаре. Это была советская ещё коляска, широкая, неудобная, но крепкая. В неё укладывали всех троих и везли на прогулку. Соседи во дворе оборачивались. Одни с любопытством, другие с сочувствием, а тётя Рая с первого этажа однажды сказала:
- И как ты только, деточка. Одна с тремя.
- Не одна, - ответила Надежда. - Мама помогает.
Валентина Ивановна в итоге осталась совсем. Она съехала из своей квартиры в Сасово, где прожила всю жизнь, сдала её квартирантам и переехала к дочери. Сначала говорила: «Временно, пока встанете на ноги». Но ноги вставали долго, и «временно» растянулось на годы. Впрочем, мама не жаловалась. Она говорила, что у неё теперь есть смысл вставать по утрам, и это правда было заметно: она расцвела рядом с внуками, что-то в ней такое проснулось, молодое, деятельное.
Надежда вышла на работу, когда детям было восемь месяцев. Не потому что хотела, а потому что надо было. Она работала раньше в строительной конторе, бухгалтером. Позвонила своему начальнику Геннадию Павловичу, объяснила ситуацию. Тот помолчал и предложил неполный день, удалённо, с частичной занятостью.
- Много не заплачу, сама понимаешь. Но по-человечески сделаю.
По-человечески оказалось восемь тысяч в месяц. Плюс декретные на детей. Плюс три тысячи от Кости, которые он присылал нерегулярно, иногда раз в два месяца, иногда вообще пропадал. Надежда научилась жить так, чтобы каждый месяц сходилось. Она вела тетрадь, куда записывала все расходы до рубля. Мама смотрела на эту тетрадь и качала головой.
- Когда ты успеваешь?
- Ночью.
- Ночью надо спать.
- Мам, ты мне это каждый день говоришь.
- И буду говорить, пока не начнёшь.
Она почти не спала первые два года. Это не преувеличение: она засыпала часа на три, потом кто-нибудь из детей просыпался, и она вставала. Потом ещё три часа, и снова. Организм как-то приспособился, но лицо стало другим, мама говорила: «Надь, ты похудела». Она не худела, она просто стала резче, точнее, как будто лишнее всё ушло и осталось только главное.
Дети росли быстро. Это был самый странный и самый настоящий процесс из всего, что она когда-либо видела в жизни. Они росли все три сразу, и за каждым надо было следить отдельно, потому что они были совершенно разные. Катя с самого начала была командиром: как только научилась ходить, она шла первой и оглядывалась на братьев, проверяла, идут ли. Миша был тихий, задумчивый, мог сидеть с игрушкой час и что-то там делать, собирать, разбирать. Серёжа был непоседа и болтун, он начал говорить раньше всех и говорил без остановки, так что мама иногда закрывала глаза и тихо шептала что-то про себя.
- Бабуля, ты молишься? - спрашивал Серёжа.
- Да, прошу у Бога терпения.
- А зачем?
- Потому что ты его у меня отнимаешь, Серёженька.
Серёжа смеялся. Он всегда смеялся, когда его ругали, что было, конечно, отдельной воспитательной задачей.
Садик стал следующим большим испытанием. В городской садик троих взяли не сразу: очередь, бюрократия, справки. Надежда обошла несколько кабинетов, написала заявление, объяснила ситуацию. В итоге заведующая, крупная женщина лет пятидесяти по имени Тамара Васильевна, посмотрела на неё поверх очков и сказала:
- Мать-одиночка, трое, льготная очередь. Оформляйте документы.
В садике Надежда познакомилась с Ириной, мамой девочки из Катиной группы. Ирина была разведена, тоже одна с дочкой, работала врачом в поликлинике. Они как-то сразу поняли друг друга: без долгих объяснений, просто посмотрели друг на друга в раздевалке и всё стало понятно. Ирина иногда забирала детей Надежды из садика, когда та задерживалась на работе, Надежда в ответ смотрела за Ириной дочкой по выходным. Это была не дружба с долгими разговорами по телефону, это было что-то проще и надёжнее: взаимная помощь людей, которые понимают, как бывает.
Костя продолжал иногда появляться. Не часто. Раз в несколько месяцев звонил, спрашивал про детей, иногда приезжал с подарками. Подарки были странные, как будто он не знал, сколько им лет и чем они живут: один раз привёз всем троим одинаковые машинки, хотя Катя машинки никогда не любила. Другой раз принёс торт «Птичье молоко» из хорошей кондитерской и бутылку сока.
Катя его не помнила. Миша смотрел настороженно. Серёжа один раз спросил прямо, в своей обычной манере:
- Ты наш папа?
Костя растерялся.
- Ну... да.
- А почему ты у нас не живёшь?
Надежда была рядом, в кухне, и слышала этот разговор. У неё руки замерли над раковиной.
- Так получилось, - сказал Костя.
- Как получилось? - не отставал Серёжа.
- Ну... так.
- Понятно, - сказал Серёжа таким тоном, что было ясно: ничего ему не понятно, но разговор ему надоел.
После этого визита Надежда долго не могла заснуть. Не потому что Костино появление её расстроило. Просто Серёжин вопрос «а почему ты у нас не живёшь» звучал у неё в голове, и она думала: как отвечать детям на этот вопрос? Как объяснить правду, которая и сама-то не очень поддаётся объяснению?
Она выбрала простоту. Когда дети стали постарше и начали спрашивать более прямо, она говорила: «Папа испугался, когда узнал, что вас будет трое. Испугался, что не справится. Взрослые иногда так делают». Она старалась не вкладывать в это злость, хотя злость была. Просто факт. Взрослые иногда пугаются и уходят.
Школа началась, когда детям исполнилось семь. Это был новый круг забот: ранцы, учебники, форма, три пары сменной обуви. Надежда к тому времени уже работала в конторе на полную ставку, Геннадий Павлович сделал её старшим бухгалтером и поднял зарплату. Это был заметный шаг вперёд. Плюс она взяла ещё одну маленькую подработку: вела учёт у местного предпринимателя, дядя Рашид держал три ларька с продуктами и каждый месяц привозил ей пачку бумаг, которые надо было привести в порядок. Платил скромно, но регулярно и без задержек.
Жизнь в это время стала чуть легче. Не лёгкой, но легче. Надежда научилась планировать наперёд: она знала, когда у кого из детей день рождения, когда надо покупать новые кроссовки, потому что старые уже малы, когда надо сдавать деньги на экскурсию. Она держала в голове огромное количество вещей одновременно и не путалась. Валентина Ивановна иногда говорила: «Надь, ты как компьютер стала». Надежда смеялась в ответ.
Смеяться она научилась снова примерно к этому времени. В первые годы смех давался с трудом, как будто внутри что-то было сжато и не пускало. Потом дети начали говорить смешное, делать смешное, и смех стал возвращаться сам собой. Серёжа особенно старался, у него был природный юмор, он умел рассказывать смешно даже обычные истории. Однажды в первом классе учительница попросила написать сочинение «Моя семья», и Серёжа написал: «Моя семья: мама, бабушка, сестра Катя и брат Миша. Папа тоже есть, но он у нас редко бывает». Учительница позвонила Надежде и долго не знала, что сказать.
- Понимаете, - говорила она в трубку, - формально всё правильно, но...
- Всё нормально, - сказала Надежда. - Это правда. Он написал правду.
Учительница помолчала.
- Хорошее сочинение, - сказала она наконец. - Я поставила пятёрку.
С деньгами помогло ещё одно обстоятельство: Нина Петровна, хозяйка квартиры, умерла, когда детям было девять. Она оставила завещание, по которому квартира переходила к её племяннице Людмиле, жившей в Москве. Людмила приехала, посмотрела на квартиру, на Надежду с тремя детьми и матерью, и неожиданно предложила: «Хотите выкупить? Дам вам цену ниже рыночной. Нина Петровна всегда про вас говорила».
Надежда не спала несколько ночей. Она считала, думала, звонила в банк. В итоге взяла ипотеку, маленькую, на двадцать лет, с ежемесячным платежом, который был чуть больше аренды. Это было страшно. Это было правильно.
Когда документы были подписаны и ключи официально оказались у неё в руках, она зашла в пустую кухню, закрыла за собой дверь и несколько минут просто стояла, держа ключи. Потом вышла.
- Мам, это теперь наша квартира.
Валентина Ивановна посмотрела на неё, потом на ключи.
- Надо же, - сказала она тихо. - Надо же, Надюш.
Подростковый возраст пришёл, как и всё в жизни Надежды: одновременно у всех троих. Катя в тринадцать стала закрытой, подолгу сидела в своей комнате, слушала музыку, отвечала на вопросы коротко. Это было нормально, Надежда понимала, но всё равно было странно: вчера ещё девочка, которая прибегала обниматься перед сном, а сегодня человек с закрытой дверью и наушниками.
Миша в переходный возраст стал задавать вопросы. Не про школу и не про жизнь вообще, а конкретные, неудобные вопросы. Однажды вечером, когда Надежда сидела с бумагами, он зашёл и сел напротив.
- Мам, а папа любил тебя?
Она подняла голову.
- Любил. По-своему.
- А нас?
Она помолчала.
- Я думаю, любил. Просто струсил.
- И ты его не ненавидишь?
- Нет, Миш. Ненависть это тяжело носить. У меня сил на это нет.
Миша кивнул и ушёл. Больше к этой теме в тот период не возвращался.
Серёжа в тринадцать влюбился в одноклассницу и стал писать стихи. Стихи он показывал только Валентине Ивановне, потому что считал её самым понимающим человеком в доме. Мама читала, хвалила, давала советы. Серёжа цвёл.
- Бабуль, ты думаешь, Маринка их оценит?
- Если не оценит, значит, не твоя, Серёжа.
- А если моя?
- Если твоя, оценит.
Такая была у них с бабушкой философия.
Надежда в эти годы много думала о себе. Не в смысле жалела, нет. Просто смотрела на то, чем она стала, и не всегда узнавала ту девушку, которая когда-то ждала у окна и надеялась. Та девушка была мягкой, немного испуганной, склонной откладывать разговоры, которые страшно начинать. Теперешняя Надежда была другой. Она умела говорить прямо, принимала решения быстро, не боялась конфликтов с чиновниками, с директорами школ, с кем угодно. Если надо было отстоять своих детей, она это делала без лишних слов.
Один раз в восьмом классе учительница по истории поставила Кате несправедливую двойку. Надежда пришла в школу на следующий день, спокойно зашла к классному руководителю, потом к директору, изложила факты, принесла распечатанные критерии оценивания и Катину письменную работу. Через два дня оценку исправили. Катя потом сказала:
- Мам, ты прямо страшная, когда надо.
- Это хорошее качество.
- Да, наверное.
Костя за эти годы появлялся редко. Он женился снова, лет через пять после их расставания, на женщине по имени Светлана. Детей у них не было. Надежда знала об этом от Ирины, которая знала от кого-то из общих знакомых. Она выслушала, кивнула и больше к этой теме не возвращалась.
Алименты Костя платил нерегулярно. Несколько раз Надежда обращалась к приставам, это помогало на несколько месяцев, потом снова провал. Она перестала на это рассчитывать и выстраивала бюджет без его денег. Когда они приходили, это был приятный бонус. Когда не приходили, ничего не рушилось.
Однажды, когда детям было пятнадцать, он позвонил и спросил: можно ли ему приехать на Катин день рождения. Надежда спросила у Кати.
- Не хочу, - сказала Катя без долгих раздумий.
- Хорошо.
Она позвонила Косте обратно.
- Катя не хочет.
Долгая пауза.
- Понял, - сказал он.
- Ладно.
- Надь... они злятся на меня?
- Нет, Костя. Они просто живут без тебя. Это другое.
Он замолчал. Она положила трубку.
Дети заканчивали школу в один год, это было, конечно, и радостно, и финансово тяжело: три выпускных, три платья и костюма, три набора для подготовки к экзаменам. Надежда к этому времени уже открыла собственный небольшой бухгалтерский кабинет: снимала комнату в офисном центре, вела несколько небольших фирм, работала сама и держала одну помощницу, молодую девчонку Олесю, которая приходила три раза в неделю. Это было своё дело, маленькое, но своё, и оно давало стабильность.
На выпускном все трое были красивые. Катя в синем платье, Миша в тёмном костюме, Серёжа в белой рубашке. Валентина Ивановна стояла рядом с Надеждой, держала её за руку и говорила:
- Посмотри на них. Посмотри, Надюш.
- Смотрю, мам.
- Помнишь, как они на тебя по ночам орали?
- Помню.
- И как ты тогда думала, что не выживешь?
- Думала иногда.
- Видишь.
Надежда видела. Она стояла и смотрела на своих трёх детей, которые уже были не дети, а почти взрослые люди со своими характерами, смехом и планами, и что-то внутри было таким полным, что не помещалось в слова.
Катя поступила на факультет журналистики в Рязанском государственном университете. Миша уехал в Москву учиться на инженера, как ни странно, как когда-то был по образованию его отец. Серёжа остался дома, пошёл в педагогический, говорил, что хочет работать с детьми. Надежда его понимала: он всегда умел разговаривать с людьми так, что им становилось легче.
Без Миши квартира стала чуть тише. Надежда перебирала иногда его комнату, находила старые рисунки, тетради, и улыбалась. Звонила ему.
- Как там Москва?
- Большая. Шумная. Нормально, мам.
- Ешь нормально?
- Мама...
- Ем, мама, знаю. Просто спрашиваю.
Она стала замечать, что у неё появилось то, чего не было очень давно: свободное время. Не много, но немного. По вечерам иногда читала, что-то, что не связано с работой. Ходила с Ириной на прогулки по набережной. Иногда просто сидела с чаем у окна и смотрела на улицу, ни о чём конкретном не думая.
Это было странно и хорошо.
Валентина Ивановна немного сдала здоровьем. Не серьёзно, просто возраст: давление, колени. Надежда водила её к врачам, следила за лекарствами. Мама сопротивлялась, как умела.
- Я сама схожу.
- Мам, я тебя отвезу.
- Не надо, я не инвалид.
- Знаю. Но я хочу отвезти.
Мама смотрела на неё и сдавалась. Они ехали вместе, сидели в очереди, разговаривали. Иногда о детях, иногда о старом, иногда просто молчали рядом.
Однажды в очереди в поликлинике мама взяла её за руку и сказала:
- Ты знаешь, что я горжусь тобой?
- Мам, ну что ты.
- Не «ну что ты». Я говорю это серьёзно. Я видела, как тебе было. И я горжусь. Ты слышишь?
Надежда смотрела прямо перед собой, на белую стену с плакатом про здоровое питание.
- Слышу, мам.
- Хорошо.
Весной, когда детям исполнилось восемнадцать и они уже разлетались кто куда, позвонил Костя. Это был не обычный звонок, который бывал раз в несколько месяцев. Что-то в голосе было другим.
- Надь, мне надо с тобой поговорить. Лично.
- О чём?
- Приехал бы. Если можно.
- Можно, - сказала она после паузы.
Она не знала, зачем согласилась. Наверное, потому что было любопытство. Не тёплое, не злое, а простое: посмотреть, что там осталось от того человека.
Он приехал в субботу утром. Надежда открыла дверь и несколько секунд просто смотрела на него. Костя постарел. Это было видно сразу: волосы с сединой, лицо тяжелее, глаза устали. Он стоял на пороге с каким-то пакетом в руках и смотрел на неё так, что было понятно: он не спал перед этим приездом.
- Заходи, - сказала она.
Они сели на кухне. Надежда поставила чайник. Пауза была такая, что было слышно, как тикают часы.
- Я разошёлся со Светой, - сказал он.
- Знаю.
- Откуда?
- Город маленький, Костя.
Он кивнул.
- Я живу один. Уже два года. И я... - он помолчал. - Мне плохо, Надь. Не в смысле болен. В смысле внутри. Пусто как-то.
Надежда налила ему чай. Себе тоже.
- Я много думал про то, что сделал. Много лет думал. Я понимаю, что нет оправданий. Я струсил. Я бросил тебя одну с тремя детьми и... это было неправильно. Это было подлостью.
- Да, - сказала Надежда.
- Я хотел бы... - он остановился, как будто не знал, как сказать. - Я хотел бы как-то. Начать сначала. Или хотя бы... не знаю. Быть рядом.
Тишина на кухне была плотной.
- С кем? - спросила она наконец.
- С тобой. С детьми. С семьёй.
Надежда подержала кружку двумя руками. Чай был горячий, она чувствовала тепло через фарфор.
- Костя. Ты понимаешь, сколько лет прошло?
- Понимаю.
- Семнадцать лет, Костя. Катя, Миша и Серёжа выросли. Они не знают тебя. Не потому что я им мешала знать, а потому что ты не был рядом. Ты присылал деньги иногда и приезжал с машинками, которые Кате никогда не нравились.
Он опустил голову.
- Я знаю.
- Валентина Ивановна вырастила их вместе со мной. Ирина из поликлиники, соседка Нина Петровна, которой уже нет. Людмила Сергеевна, педиатр. Эти люди были семьёй. А ты... ты был голосом в телефоне. Иногда.
- Надь, я не прошу сразу. Я прошу дать шанс.
- Шанс чему?
Он поднял на неё глаза.
- Стать отцом. Хотя бы сейчас.
- Это не я решаю. Это они решают. Если хочешь стать отцом, позвони Серёже. Он здесь, в городе. Позвони Кате. Позвони Мише. Поговори с ними. Я не буду мешать.
- А ты?
Надежда поставила кружку на стол.
- А я... - она подбирала слова медленно, не потому что не знала, а потому что хотела сказать точно. - Я тебя не ненавижу, Костя. Правда. Если бы ненавидела, наверное, было бы легче. Но мне всё равно. Понимаешь? Не в смысле равнодушна к тебе как к человеку, а в смысле, что твоё возвращение или невозвращение в мою жизнь ничего уже не меняет. Есть вещи, которые нельзя вернуть. Не потому что я мстительная, а потому что это просто правда.
Он молчал долго.
- Ты стала жёсткой, - сказал он наконец.
- Нет, - ответила она. - Я стала точной. Это разные вещи.
Он допил чай. Встал. Взял свой пакет.
- Это детям, - сказал он, поставив пакет на стол. - Подарки. На совершеннолетие. Опоздал, знаю.
- Передам.
У двери он остановился.
- Надь. Ты счастлива?
Она подумала. Честно подумала, несколько секунд.
- Да, - сказала она. - Не так, как думала в молодости. Но да.
Он кивнул. Вышел. Дверь закрылась.
Надежда постояла у двери немного, потом вернулась на кухню. Допила свой чай. Посмотрела в окно: во дворе играли дети, какая-то женщина вела за руку маленького мальчика, он что-то говорил и показывал рукой на голубей.
Она вымыла кружки. Позвонила Серёже.
- Мам, привет. Что-то случилось?
- Нет. Папа приходил.
Пауза.
- И?
- Ничего особенного. Передал вам подарки на совершеннолетие. Приедешь?
- Сегодня?
- Когда хочешь.
- Ладно, приеду вечером. Мам.
- Да?
- Ты как?
Надежда посмотрела на пакет на столе, потом снова в окно.
- Нормально, Серёж. Правда нормально.
- Точно?
- Точно. Приезжай, я сделаю борщ.
- О, борщ это хорошо. Ладно, буду часов в шесть.
Она убрала телефон в карман, сняла фартук с крючка и начала доставать кастрюлю. Потом нашла в холодильнике свёклу, морковь, капусту. Всё было на месте.
За окном голуби взлетели и рассыпались в разные стороны, и мальчик внизу засмеялся так громко, что было слышно даже сквозь стекло.