В коридоре пахло хлоркой и старыми обоями. Марина стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я была не свекровью, а тараканом, которого она обнаружила в тарелке с супом. В ногах — два клетчатых баула, набитых под завязку. Даже ручка одного уже треснула, я обмотала её синей изолентой ещё утром.
— На выход, — сказала она. Голос — как стальной нож по стеклу. — Раз дача теперь не наша, значит, и место твоё не здесь.
Я поправила платок. Руки дрожали, но я старалась не показывать этого. Племянник, мой Костик… он ведь просто хотел посадить там яблони. Он не знал, что эта бумажка, которую я подписала у нотариуса, так взорвет Маринин мир.
— Это мой дом, Марина, — тихо ответила я.
— Был. Вчера был. А сегодня — нет. Иди к Костику, пусть он тебя у себя на участке в палатке селит.
Она захлопнула дверь до того, как я успела ответить. Звук удара по металлу отдавался в ушах ещё долго. Я осталась стоять в подъезде. Света не было, лампочка перегорела ещё неделю назад.
Я вышла на улицу. Февраль, слякоть, ветер пробирает до костей. Дойти до остановки с двумя баулами — задача не из лёгких. В одном, посуда, в другом, белье и старая швейная машинка, которую мне отец подарил в шестьдесят пятом.
Автобус приехал через сорок минут. Я села у окна. Люди смотрели на мои баулы с брезгливостью. Кто-то отодвинулся, кто-то брезгливо фыркнул. Я смотрела в окно и видела только своё отражение. Старая, помятая женщина с красными глазами.
Костик открыл дверь сразу. Он был в растянутой майке, на лице — щетина. В квартире пахло кофе и чем-то горелым.
— Тёть Валь? Вы чего? — он округлил глаза.
— Марина выставила, — я прошла в прихожую. — Говорит, дача теперь твоя, вот и иди туда, где дача.
Костик помолчал. Потом взял пакеты.
— Проходите. Кофе будете?
Мы сидели на кухне. Он курил в форточку, я пила кофе из треснувшей кружки.
— Тёть Валь, я ведь не просил дачу-то, — сказал он, выдыхая дым. — Я хотел, чтобы вы там отдыхали. Понимаете?
— Я знаю, Костик. Я просто хотела, чтобы она досталась кому-то, кто не будет её превращать в склад мусора. Марина ведь там даже грядку не вскопала. Всё плиткой заложила, чтобы загорать.
— Она обиделась. Понимаете?
Я понимала. Но было поздно.
Прошло три дня. Я жила у Костика в кладовке, где он расчистил место для дивана. Спала плохо, всё время казалось, что Марина сейчас войдет и начнет орать.
На четвёртый день раздался звонок. Костик взял трубку, лицо его вытянулось.
— Тёть Валь… там… в общем, Марина в больнице. Пожар у вас.
У меня внутри всё оборвалось. Пожар? Дача?
— Как пожар?
— Короткое замыкание. Она хотела обогреватель включить, чтобы там… ну, чтобы документы забрать.
Я молчала. В голове крутилась только одна мысль: обогреватель был старый, я говорила ей, что он искрит. Она не слушала.
Мы поехали в больницу. Марина лежала в палате, вся в бинтах. Она посмотрела на меня, и в её глазах не было ненависти. Только страх.
— Валинтина… — прошептала она. — Там всё… всё сгорело.
Я села на стул рядом.
— Я знаю, Марина.
— Я не хотела…
— Я знаю.
Я посмотрела на свои руки. Они были сухие, с глубокими трещинами на пальцах. Больше нечего было делить. Ни дачи, ни обид. Всё превратилось в пепел.
Костик вышел из палаты, сказав, что купит воды. Мы остались одни.
— Ты ведь знала? — тихо спросила она.
— Что знала?
— Что он замкнет.
Я не ответила. Посмотрела в окно. Снег медленно оседал на стекло.
— Наверное, знала, — сказала я.
Она закрыла глаза. А я встала и вышла в коридор. Мне было странно легко. Будто я сбросила тяжёлый рюкзак, который тащила на плечах последние десять лет.
Вечером мы сидели с Костиком на кухне. Он смотрел в пустоту.
— Может, продадим землю? — спросил он.
— Нет, — ответила я. — Оставим. Пусть зарастает.
На следующий день я пошла в магазин. Купила новую чашку. Не треснувшую, красивую, в цветочек. Домой возвращаться не хотелось. Да и дома-то, по сути, уже не было.
Я шла по улице и видела, как просыпается весна. Птицы начали петь, воздух стал другим.
Марина поправится. Мы начнем всё с чистого листа. Но уже не вместе.
Я поняла одно: самое страшное — это не потерять имущество. Самое страшное — это так сильно держаться за вещи, что перестаешь видеть людей.
Я позвонила сестре.
— Лен, привет. Слушай, можно я к тебе на неделю приеду?
— Конечно, Валь. Что случилось?
— Да так… жизнь случилась.
Я положила трубку и улыбнулась. Впервые за долгое время.
