Чай в пластиковом стаканчике отдавал хлоркой и железом. Я смотрела на белую стену, стараясь не слушать, как в коридоре за стенкой кто-то беспрерывно кашляет.
— Мам, ешь, — Марина пододвинула контейнер ближе. — Сама пекла. С яблоками, как вы любите. С корицей.
Она улыбнулась. У Марины всегда была эта привычка: улыбаться одними губами, пока глаза остаются холодными, как озерная вода в ноябре. Она поправила волосы, короткий жест, отработанный до автоматизма. Я кивнула, взяла кусок. Тесто рассыпчатое, пахнет домом.
Откусила.
Сначала — сладость яблок. А потом — резкий, металлический привкус, который мгновенно ударил в корень языка. Не корица. Точно не она.
Я замерла. Марина следила за мной. Она даже не дышала, кажется. Руки сложила на коленях, пальцы вцепились в сумочку так, что костяшки побелели.
— Ну как? — спросила она. Голос чуть дрогнул.
Я медленно прожевала. Горло сжало. В голове всплыла картинка: три года назад, скандал из-за дачи, её отец тогда орал на моего мужа, а я стояла в стороне и молчала. Просто смотрела.
— Вкусно, — сказала я. Голос прозвучал чужим.
Марина выдохнула. Напряжение в её плечах спало, но не до конца. Она начала рассказывать про внуков, про то, что Игорь опять разбил окно в школе, про цены на продукты. Болтовня ни о чем. Обычный бытовой шум.
Я смотрела на этот пирог и видела не выпечку. Я видела расчет. Она знала, что я не выброшу. Что я буду есть, чтобы не обидеть, чтобы сохранить видимость этой чертовой «дружной семьи».
— Ты сегодня какая-то тихая, — она внимательно посмотрела на меня.
— Устала, Мариша. Лекарства, наверное.
Она ушла через час. Я дождалась, пока хлопнет дверь. Потом взяла контейнер и пошла в туалет. В зеркале отразилась женщина с желтоватым лицом, с впалыми щеками. На меня смотрел человек, который всю жизнь пытался быть удобным.
Я вытряхнула остатки пирога в мусорное ведро. На дне контейнера, под крошками, лежала маленькая, едва заметная бумажка. Кассовый чек из аптеки. Не из продуктового.
Я развернула его дрожащими пальцами. Список препаратов, названия которых я видела в своей карте. Марина не просто пекла пирог. Она следила за дозировкой.
В палату зашла медсестра.
— Опять вы не поели? — она недовольно качнула головой, глядя на пустой контейнер. — Дома родные ждут, а вы капризничаете.
Я спрятала чек в ладони.
— Они очень старались, — сказала я.
Вечером пришел сын. Андрей. Сел на край кровати, пахнущий дождем и табаком.
— Мам, Маринка звонила. Говорит, ты совсем плохая стала, даже есть не хочешь. Что происходит?
Он не смотрел мне в глаза. У него была такая же привычка — нервно дергать запонку на манжете.
—Игорь,, начала я,, а ты когда-нибудь задумывался, почему Марина так часто предлагает мне еду?
Он замер. Рука застыла на запястье. В палате стало так тихо, что я слышала, как бьется моё сердце.
— Мам, не начинай. Опять паранойя?
— Чек, — я протянула ему смятую бумажку. — Твоя жена покупает лекарства, которые мне не прописывали.
Он взял чек. Посмотрел. Его лицо не изменилось. Ни удивления, ни гнева. Просто пустота. Он медленно сложил бумажку и спрятал в карман.
— Ты не понимаешь, — сказал он. Голос ровный, как дорога. — Нам всем нужно, чтобы всё было спокойно.
Он встал, поцеловал меня в лоб, холодные губы, и вышел.
Я осталась одна. За окном начинал накрапывать дождь. В тумбочке, под книгой, лежало ещё одно письмо, которое я так и не решилась открыть. От нотариуса.
Я поняла всё. И то, что за странным привкусом в пироге, и то, почему сын перестал смотреть мне в глаза.
Завтра придет Марина. Она опять принесет что-нибудь «вкусное».
Я буду улыбаться. Она будет улыбаться.
Мы обе будем играть до конца.
