Не родись красивой 138
Анатолий Иванович остался у телеги. Он посмотрел на Ольгу. Она лежала всё такая же бледная, неподвижная, словно уже и не слышала этого света, этого стука, этих голосов. Кофта на ней была в крови, и от этого зрелища ему вдруг стало не по себе. Ещё недавно она ходила, работала, жила своей бедной, упрямой жизнью, а теперь лежала как сломанная кукла — без памяти, без голоса, вся во власти чужих рук и чужой милости.
Из больницы вышли двое: женщина с носилками и молодой парень.
Анатолий Иванович молча помог им поднять Ольгу. Осторожно поддержал её, когда перекладывали на носилки, чувствуя, какая она стала тяжёлая в своей беспомощности. Потом подержал дверь, пока санитарка и парень не внесли её внутрь, в пыльную прохладу больницы.
**
После работы Антонина поспешила к матери. Давно уже не заходила в родительский дом без особой нужды: Ольга сама передавала все вести, рассказывала, как живут, как подрастает Петенька, как бабка Арина управляется с ним, как делят молоко, что удавалось заработать на ферме. Всё шло своим чередом, бедно, трудно, но всё-таки шло. И потому сегодняшний путь к матери был особенно тяжёл. Она несла ей беду, от которой самой хотелось отшатнуться,.
Арина, увидав дочь, сразу насторожилась.
Она сидела на крыльце, по-старушечьи ссутулившись. Рядом стояла корзинка, в ней спал Петя — маленький, разморённый теплом, с раскинутыми ручками. Бабка отгоняла от него мух, махала ровно, терпеливо веткой.
Арина не поднялась, только прищурилась и крепче сжала в пальцах ветку.
— Ты чего это в такую пору? — спросила она не сразу, а после короткой паузы, в которой уже было недоброе предчувствие. — Случилось что?
Дочь остановилась у калитки. Всё, что дорогою казалось словами, теперь встало в горле тяжёлым комом. Она глянула сперва на мать, потом на корзинку, на Петю, на его спокойное сонное лицо, и от этого стало ещё труднее озвучить новость. Ребёнок спал, а над ним уже нависла беда.
— Мамань… — проговорила Антонина тихо и сама услышала, как осип её голос. — Ты только не пугайся.
У Арины лицо сразу стянулось.
— Да не тяни ты душу, говори, как есть.
Дочь подошла ближе, опустилась на край крыльца, будто ноги вдруг ослабели. От неё пахло рабочим днём — потом, пылью, чем-то горячим, утомительным, и вся она была какая-то сбитая, пришибленная.
— Ольгу бык поднял, — выговорила она наконец. — На ферме. Сильно её…
Ветка в руках у Арины замерла.
Она не ахнула, не всплеснула руками, только лицо у неё сразу словно посерело. Она быстро перевела взгляд на Петю, будто первое, о чём подумала, был не сам удар, а вот этот спящий ребёнок, который опять мог остаться без той, что стала ему матерью.
— Жива? — спросила мать глухо.
— Жива… — поспешно ответила дочь. — В больницу Анатолий Иванович отвёз.
Арина тяжело поднялась, выпрямилась, опёрлась ладонью о стену. Старое лицо её вдруг стало жёстким, собранным. В такие минуты в ней проступало что-то крепкое, несгибаемое — то, за что она, видно, всю жизнь и держалась.
- Жива-то -жива. А только выживет ли.
Бабка Арина зажала рот ладонью, будто хотела удержать рвущийся наружу крик. Глаза её метнулись к корзинке, где спал Петя, потом опять к дочери.
— Не говори ты так… Не говори, — проговорила она глухо, со страхом, будто от одних этих слов беда могла остаться окончательно. — Господь милостив. Может, отойдёт ещё. Молодая ведь… Молодая.
Антонина тяжело вздохнула, вытерла со лба пот тыльной стороной руки. После работы, после этой страшной суеты на ферме, после вида окровавленной Ольги у неё уже не осталось ни сил, ни слов помягче.
— Хотелось бы, чтоб отошла, — сказала она устало. — Только уж больно страшная она лежала. Я как увидела — так у меня всё внутри и оборвалось.
Арина опять перекрестилась — торопливо, дрожащей рукой.
— Господи, спаси и сохрани… Господи, не оставь сироту…
Она и сама не знала уже, о ком просит больше — об Ольге ли, о Петеньке ли, о них обоих сразу. Всё в её старом сердце смешалось в один тяжёлый ком: жалость к девке, страх за ребёнка, тревога перед будущим, которое опять становилось зыбким и чужим.
Петя в корзинке тихонько завозился, вскинул ручонку, но не проснулся. Арина сразу склонилась к нему, поправила пелёнку, осторожно качнула корзинку.
— Спи, соколик… Спи… — прошептала она ласково, и голос у неё сразу стал другой, мягкий, тёплый, будто для ребёнка она на миг спрятала весь свой ужас.
Антонина поставила кринку с молоком ближе к двери и посмотрела на мать.
— Я тебе молоко принесла. Да только теперь уж не знаю, как дальше пойдёт.
Арина села опять на крыльцо, опустила руки на колени и как-то сразу вся осунулась, постарела ещё больше.
— Ох, господи… — выдохнула она. — Только-только жизнь у девки стала налаживаться. Только мальца в дом привела. И вот тебе… опять.
Антонина молчала. Что тут сказать? Никакое слово не поможет. Двор стоял тихий, тёплый, мирный, и от этого сказанное казалось ещё страшнее. Будто всё кругом жило своим обычным ходом, а над этим крыльцом вдруг нависла беда.
— Надо бы узнать, что с ней, — проговорила Арина после паузы, уже чуть собраннее. — Может, сходить кому.
— Кому идти-то? — устало спросила Антонина. — Я уж еле на ногах стою. Да и пока дойдёшь, пока назад… Там, может, и сами ещё ничего не знают. Завтра уж схожу.
Арина с тревогой посмотрела вдаль, будто за деревьями уже видела ту больницу.
— Хоть бы жива осталась, — прошептала она. — Хоть бы только жива.
Антонина опустила голову.
— Теперь уж как Бог даст. Петю её, наверно, придётся назад, в детдом отдать.
Слова эти прозвучали тяжело. Арина вздрогнула, подняла на дочь испуганные глаза, но спорить не стала. Только крепче сжала губы и опять перевела взгляд на Петю.
Мальчик спал, ничего не ведая. Ресницы его чуть подрагивали, губы были приоткрыты, и на этом детском, спокойном лице так ясно читалась беззащитность, что у Арины сердце снова болезненно сжалось.
— Не отдам я его в детдом, — тихо, но твёрдо сказала она, будто отвечала не дочери, а самой судьбе. — Пока силы есть, не отдам.
Антонина посмотрела на мать и ничего не сказала. Видно было, что спорить сейчас бесполезно. Да и не хотелось. Хотелось только одного — чтоб Ольга очнулась, открыла глаза, вернулась. Тогда и разговор был бы другой. Тогда всё опять стало бы не так страшно.
Но пока над крыльцом висело одно тяжёлое ожидание.
Арина сидела, машинально махала веткой над корзинкой и всё смотрела куда-то перед собой. Слёзы медленно стекали по её щекам, а она даже не вытирала их. Антонина сидела рядом молча, сгорбившись от усталости. И обе они думали об одном и том же — о больнице, о белом, неживом лице Ольги и о том, откроет ли она ещё когда-нибудь глаза.
Бабка опять перекрестилась — медленно, дрожащей рукой, будто не столько по привычке, сколько от бессилия перед тем, что уже случилось и что ещё, может, только надвигалось.
—Ну, ладно… Жить надо дальше. Муки нам пока хватит. Ольга в последний раз купила с расчётом до осени протянуть. Мы протянем. Дуся, соседка, мне маленько с мальцом поможет. А там видно будет.
Она говорила это больше для того, чтобы самой не дать страху разрастись в душе. Слова были простые, хозяйственные, будничные, но именно за них она сейчас и держалась, как держатся за что-то твёрдое в минуту, когда всё кругом начинает шататься. Мука есть. Соседка, может, подсобит. Ребёнок пока при ней. Значит, надо жить, надо тянуть день, потом другой, а там, может, и сама беда не так страшна окажется.
— Ну, маманя, решать тебе, — устало сказала Антонина и поднялась. Видно было, что сил у неё совсем не осталось: и день выдался тяжёлый, и то, что пришлось принести в дом такую весть, тоже придавливало к земле. — Пойду я. Дел дома непроворот.
— Иди, дочка, иди, — тихо ответила Арина.
Она проводила Антонину взглядом. Та пошла по улице неспешно, чуть ссутулившись, тяжело переставляя ноги, словно весь день висел у неё на плечах и никак не отпускал. Не было в этой походке молодого задора — одна только усталость, тянучая, рабочая, безжалостная.
«Видно, устаёт сильно, — подумала бабка Арина, всё еще глядя ей вслед. — Но ничего, молодая, выдержит».
И в этой старушечьей мысли было всё: и жалость к дочери, и привычная вера в молодую силу, и та простая крестьянская правда, по которой молодым положено тянуть, терпеть, выстаивать — потому что больше некому. Она ещё долго смотрела, как Антонина удаляется по улице, пока та не стала совсем маленькой среди дворов и вечернего света.
**
Доктор Владимир Степанович с самого начала понимал: выходить новую пациентку ему вряд ли удастся. Осматривал он Ольгу внимательно, молча, с той тяжёлой сосредоточенностью, какая бывает у врача, когда он уже видит всю тяжесть случая и всё же делает то, что должен. Перелом ключицы. Перелом рёбер. Большая кровопотеря. И, скорее всего, сильный ушиб внутренних органов и головы. Всё это он определил быстро, но легче от этого не становилось. Ольга по-прежнему не приходила в сознание, лежала недвижно, с белым, будто вымытым страданием лицом, и в её неподвижности было что-то особенно тревожное, почти безнадёжное. Перспективы выздоровления были очень слабы.
Продолжение.