Галина Петровна приехала в пятницу вечером, без предупреждения. Просто позвонила из подъезда: «Я тут». Я как раз домывала сковородку.
Слышу, Антон открывает дверь, слышу её голос — громкий, с этим вечным придыханием, как будто она поднялась не на второй этаж, а на Эверест. Я вытерла руки о полотенце и вышла.
— Оленька. — Она всегда так говорит моё имя — с паузой после, будто проверяет, правильно ли запомнила.
— Галина Петровна, здравствуйте. Вы покушали?
— Да так, немного. — Это значит нет.
Я поставила греться борщ. Нарезала хлеб. Антон унёс её сумку в спальню, они о чём-то говорили вполголоса, я не прислушивалась. Наш борщ, она его никогда не хвалила, говорила «жидковат», но ела всегда полностью, до дна.
Позвала к столу.
Мы сели втроём. Я разлила. Галина Петровна взяла ложку, отпила — и вдруг Антон тихо, очень тихо, не глядя на меня, сказал:
— Оль. Ты не могла бы… — он запнулся. — Выйти ненадолго?
Я не сразу поняла.
— Куда выйти?
— Ну. Просто. Мы с мамой хотим поговорить.
Галина Петровна смотрела в тарелку. Уши у неё покраснели. Я видела это впервые за восемь лет.
Я встала. Молча. Взяла свою тарелку — он чуть дёрнулся, как будто хотел что-то сказать, но не сказал — и ушла на кухню. Встала у окна. Есть не могла.
За стеной говорили. Я не слышала слов — только интонации. Его голос — низкий, осторожный. Её — с этим характерным «ну Антоша». Потом тишина. Потом снова она, уже другим тоном. Потом совсем тихо.
Я думала о разном. Что, может, речь идёт о деньгах. Что у неё что-то с здоровьем. Что он хочет что-то сделать, о чём не сказал мне. Я перебирала варианты, и каждый следующий был хуже предыдущего.
Через двадцать минут Антон вышел на кухню. Закрыл дверь за собой.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
Он сел на табуретку. Потёр лицо ладонями — этот его жест, когда ему тяжело.
— Мама хотела сказать мне кое-что. Давно. Несколько лет. Она не могла при тебе.
Я смотрела на него.
— Папа не умер от сердца, — сказал он. — Она сама вызвала скорую поздно. Намеренно.
Пауза.
— Она боялась, что ты не поймёшь. Что расскажешь кому-нибудь. Она тебя не знает, Оль. Совсем. Это не про тебя было — это про неё.
Я поставила тарелку на стол. Борщ давно остыл.
— Она мучилась с ним тридцать два года, — продолжал Антон, не поднимая глаз. — Ты не знаешь, какой он был.
Нет. Не знаю.
Галина Петровна сидела за столом одна. Когда я вошла, она не подняла голову. Руки лежали на скатерти — сухие, с крупными суставами. Ложка рядом с тарелкой.
Я села напротив.
Она смотрела куда-то мимо меня. В окно. Или сквозь него.
— Галина Петровна.
Тишина.
— Хотите ещё борща?
Она медленно повернулась. Посмотрела на меня. По-другому. Без этого вечного прищура.
— Хочу, — сказала она.
Я встала, налила. Поставила перед ней. Села обратно.
Мы не говорили больше ничего. Она ела. Я смотрела в окно. В кухне пахло лавровым листом и чем-то ещё — чем пахнет в доме, когда кто-то наконец выдохнул.
Антон так и не вышел из спальни. Может, не хотел мешать. Может, и сам не знал, что делать с тем, что только что услышал.
Галина Петровна доела. Вытерла рот. Аккуратно сложила салфетку.
— Борщ у тебя нормальный, — сказала она. — Не жидкий.
Я не ответила. Просто кивнула.
За окном стемнело. Где-то во дворе хлопнула дверь машины. Обычный пятничный вечер, каких было много. Но что-то в нём было не как всегда — и я до сих пор не могу точно назвать, что именно.
