Петроград 1918 года напоминал раненого зверя: величественные фасады осыпались под ударами балтийских ветров, а по улицам бродили патрули в кожаных тужурках.
Мария Игнатьевна Закревская, молодая женщина с пронзительным взглядом и безупречными манерами, шла по шпалерам, чувствуя, как старый мир рассыпается под её ногами. Её муж, дипломат Иван Бенкендорф, остался в родовом имении в Эстонии, а она застряла в эпицентре революционного хаоса.
Именно здесь, в пыльных залах британской миссии, она встретила Брюса Локкарта. Он был молод, амбициозен и официально представлял интересы Короны, а неофициально — плел паутину британского влияния в новой России.
— Вы рискуете, Мария, оставаясь здесь, — сказал Локкарт, наполняя бокал остатками коллекционного хереса. — Большевики не смотрят на титулы. Для них вы — лишь классовый враг.
— В этой стране риск — единственное, что заставляет кровь бежать быстрее, Брюс, — ответила она, не отводя взгляда. — К тому же, у меня здесь больная мать. Я не могу бросить её.
Их роман вспыхнул мгновенно. Это была любовь на краю пропасти. Но в сентябре 1918 года пропасть разверзлась. В ответ на убийство Урицкого и покушение на Ленина начался «Красный террор». Чекисты ворвались в спальню Локкарта и Муры прямо среди ночи.
— Именем революции! — рявкнул комиссар, срывая одеяло. — Оба на выход!
Их отвезли на Лубянку. Локкарту грозил расстрел за «заговор послов». Мура же, будучи дворянкой, казалась обреченной. Однако через два дня произошло невероятное: её выпустили. Более того, она начала ежедневно приходить на Лубянку к своему возлюбленному, принося ему еду и вести.
Когда Локкарта всё же выслали из страны, Мура осталась. Шептались, что за её свободу была заплачена страшная цена — сделка с самим Яковом Петерсом, грозным замом Дзержинского.
— Как вы это сделали, Мура? — спрашивали её позже уцелевшие друзья.
— Я просто умею слушать мужчин так, что они начинают верить в собственное величие, — загадочно улыбалась она.
1919 год стал самым черным в истории города. Холод выжимал жизнь из домов, люди жгли мебель, чтобы согреться. Мура голодала. Её муж был убит в Эстонии, связь с детьми прервалась.
Она буквально умирала на руках у Корнея Чуковского, когда тот привел её в издательство «Всемирная литература». Там она встретила Максима Горького. Он был богом советского Олимпа, заступником интеллигенции и единственным, кто мог открывать двери кабинета Ленина ногой.
— Кто эта дама? — спросил Горький, поправляя усы, когда увидел Муру, одетую в обрывки былой роскоши.
— Это Мария Игнатьевна, она владеет пятью языками и ищет работу, — представил её Чуковский.
Горький, вечно тосковавший по утонченности, которую он, выходец из низов, боготворил, «распустил павлиний хвост». Мура стала его секретарем, а вскоре — и душой его дома на Кронверкской. Она внесла в его жизнь аристократический лоск и уют.
— Вы удивительная женщина, Мария Игнатьевна, — говорил он ей за вечерним чаем. — Вы словно пришли из книг, которые я когда-то запрещал себе читать.
— Я просто ваша тень, Алексей Максимович, — отвечала она, переписывая его бесконечные черновики.
В 1920 году в Петроград приехал Герберт Уэллс. Автор «Войны миров» был поражен разрухой, но еще больше — женщиной, которую Горький приставил к нему переводчицей. Уэллс поселился в квартире Горького. Ночами, когда Алексей Максимович кашлял в своем кабинете над рукописями, Мура проскальзывала в комнату к англичанину.
— Мария, это безумие, — шептал Уэллс. — Горький — мой друг. Он великий человек.
— Он великий писатель, Герберт. Но он не видит того, что видите вы. Вы — человек будущего, а я хочу быть частью этого будущего, — отвечала Мура.
Именно тогда Мура поняла: Россия для неё — клетка, пусть и золотая. Она хотела к детям, в Европу. Попытка нелегально перейти границу с Эстонией по льду Финского залива закончилась провалом и вторым арестом. И снова Горький, унижаясь, вымаливал её у ЧК. В 1921 году он добился для неё официального выезда.
Мура оказалась в Эстонии, но там её ждал холодный прием. Чтобы закрепиться в Европе, ей нужен был паспорт. Она пошла на авантюру: фиктивный брак с бароном Будбергом, известным игроком и кутилой. Горький, обливаясь слезами, сам дал ей деньги на этот «выкуп» свободы. Т
ак она стала баронессой Будберг. Вскоре они воссоединились в Италии, на вилле в Сорренто. Это были самые продуктивные годы для Горького. Он писал «Жизнь Клима Самгина», а на первой странице стояло посвящение: «Марии Игнатьевне Закревской».
— Вы — мой единственный якорь, Мура, — признавался он.
— Якоря иногда рвут цепи, Алексей Максимович, — отвечала она, уже ведя переписку с Уэллсом и готовя почву для переезда в Лондон.
Когда в конце 20-х Сталин начал звать Горького обратно, Мура поняла: это конец. Она отказалась ехать с ним. Она выбрала Лондон, Уэллса и свободу.
— Вы предаете меня, — горько сказал Горький перед отъездом.
— Я спасаю себя, — отрезала она.
В Лондоне Мура стала центром интеллектуальной жизни. Она жила с Уэллсом, но и ему отказала в браке.
— Зачем портить прекрасные отношения бумагой? — говорила она.
Уэллс ревновал её к её прошлому, к её связям с СССР, к её загадочным поездкам в Москву. MI5 (британская контрразведка) буквально сошла с ума, пытаясь понять, на кого она работает. Её подозревали в шпионаже на Гитлера, Сталина и Черчилля одновременно.
В 1936 году, когда Горький умирал в Москве, Мура приехала к нему. Весь мир облетел слух: она привезла ему яд в коробке конфет по приказу Сталина.
— Вы верите, что я могла это сделать? — спрашивала она позже Брюса Локкарта, с которым встретилась спустя десятилетия.
— В этом мире я верю только в одно, Мура: ты способна на всё, чтобы выжить.
На самом деле конфеты съели внучки Горького и остались живы. Слух о яде был лишь частью того мифического ореола, который Мура сама поддерживала вокруг себя. Перед смертью Горький доверил ей свой самый сокровенный архив — письма, дневники, компромат на верхушку большевиков.
Сталин охотился за этим чемоданом десятилетиями. В 1974 году, чувствуя приближение конца, 82-летняя Мура Закревская-Будберг попросила вынести этот старый чемодан в сад своего дома в Италии.
— Что там, бабушка? — спросили её.
— Там моя жизнь, которую я никому не отдам, — ответила она.
Она разожгла костер. Лист за листом великая история отношений Горького, Ленина, Сталина и самой Муры превращалась в пепел. Она смотрела на огонь и улыбалась. Она уходила, не оставив улик, оставив только легенду. Через два месяца её не стало.
Газета «Таймс» вышла с некрологом, назвав её «интеллектуальным вождем эпохи». Русская Миледи унесла свои тайны в могилу, оставив историков ломать голову над тем, кем же она была на самом деле: агентом влияния или просто женщиной, которая любила жизнь больше, чем любую идеологию.