Сережа сказал это, не отрываясь от телефона. Лениво водил пальцем по экрану, изучая объявления о продаже дисков. Я зашла на кухню, шурша пакетом с продуктами: взяла курицу, рис и «Доширак» по скидке. Лёшка в последнее время полюбил эти быстрые обеды, и я иногда баловала его такой ерундой.
Я не ответила. Поставила пакет на стол и начала разбирать. Бедра — в холодильник. Рис — в шкаф, на полку к трем таким же начатым пачкам. Руки делали привычное дело, а в голове крутилось одно: когда? Когда именно все изменилось?
Нет, подождите, я не с этого хотела начать. Я хотела начать с гербер.
Знаете, есть такие цветы — герберы? Похожи на огромные ромашки, только цветные. Оранжевые, розовые, жёлтые. Цена у них всегда была демократичной: пару сотен за штуку. Это не редкие орхидеи и не охапки лилий, которые пахнут на всю квартиру. Просто герберы — те, что похожи на большие разноцветные ромашки.
Сережа дарил их мне каждую пятницу. Каждую. Я не преувеличиваю. С двенадцатого октября по... хотя нет, давайте посчитаем. По четырнадцатое марта. Получается — семьдесят четыре пятницы подряд. Потом, когда все посыпалось, я сидела ночью и считала. Семьдесят четыре. Ну, может, шестьдесят восемь — он пару раз болел и один раз ездил к матери в Саратов. Но все равно.
После работы он заходил на остановке «Фрунзенская» в ларек, который стоял прямо у выхода из метро. Там торговала Зинаида Павловна, он знал ее по имени. Она, не спрашивая, заворачивала ему три герберы в крафтовую бумагу. Он приходил домой, мы тогда снимали однокомнатную квартиру на Бабушкинской, и клал их мне на клавиатуру ноутбука. Не в руки — на клавиатуру. Я работала дома, верстала сайты на фрилансе, и к семи вечера уже еле соображала. И тут — бац — три оранжевые головы прямо на пробеле.
(Господи, как же давно это было.)
Наши доходы тогда едва дотягивали до тридцати тысяч в месяц, если сложить всё. Его двадцать и мои десять, если повезет. Герберы стоили четыреста пятьдесят рублей за три штуки. Четыре пятницы в месяц — тысяча восемьсот. Нормально, учитывая, что мы экономили на всем. Я покупала шампунь в литровых бутылках, чтобы дешевле было. Сережа два сезона ходил в одних и тех же кроссовках. А на цветы — тысяча восемьсот. Каждый месяц.
Тогда я не понимала, что это значит. Ну, цветы и цветы. Приятно, спасибо, милый, ставила их в банку из-под огурцов, потому что своей вазой мы еще не обзавелись.
А потом мы поженились.
И вот тут — ладно, скажу честно — корень зла был не только в «житейских трудностях». Виновата и я тоже. Отчасти. Процентов на тридцать. Ну, может, на сорок.
Мы переехали в двушку, взяли этот чертов кредит на жилье (простите, но по-другому и не скажешь), родился Лёшка, я ушла в декрет. Денег стало меньше, расходов — больше, сна — вообще ноль. И я... я начала считать. Не в смысле «экономить». А в смысле — начала комментировать все его покупки. С раздражением, при нем.
— Шестьсот рублей, Серёжа! За шестьсот рублей я бы Лёшке десять банок пюре в «Детском мире» по акции взяла.
Он положил герберы на стол. Три штуки: две оранжевые и одну розовую. Посмотрел на меня. Ничего не сказал. Налил заварки в свою старую огромную кружку с надписью «Лучший рыбак» и молча покинул кухню.
Я подумала: ну и ладно, обиделся, пройдет.
В следующую пятницу он пришел без цветов. И в следующую. И потом.
Я заметила это через месяц. Может, через полтора. У меня тогда у Лёшки резался первый зуб, я не спала третью ночь, какие, к черту, герберы.
А потом прошел год. И еще один. И еще.
Сережа менялся так медленно, что я этого не замечала. Как не замечаешь, что потолок в ванной желтеет, пока однажды не поднимешь глаза и не ахнешь. Он перестал не только дарить цветы. Он перестал... ну, как бы это... замечать, что я — женщина со своими желаниями, а не просто механизм по поддержанию порядка. Не просто человек, который варит макароны, стирает, записывает Лёшку к педиатру и помнит, что у свекрови в среду день рождения.
Мы разучились «просто болтать». Знаете, как это бывает? Когда говоришь обо всем и ни о чем одновременно. Теперь каждое слово имело конкретную цель: проинформировать, уточнить, напомнить. Мы напоминали двух людей в лифте, которые вежливо обсуждают погоду и этажи, чтобы не стоять в неловком молчании. Вроде и говорим, а внутри — пустота.
(А ведь было время, когда мы могли часами бродить по городу, держась за руки, и мир вокруг просто переставал существовать.)
Переломный момент — знаете, он был настолько глупым, настолько бытовым, что мне даже стыдно об этом рассказывать. Но я все же расскажу.
Восьмое марта. Лёшке пять лет. Я весь день готовила — ну, как обычно, гости, мама приехала, сестра Серёжи с мужем. Салат оливье, селёдка под шубой, курица в духовке. Я с утра на ногах, руки в масле, фартук заляпан свеклой.
Пришла Наташа, сестра Серёжи. Её муж Костя — в общем-то неплохой мужик, хоть и зануда, — вошел и сразу вручил мне букет. Пятнадцать роз, тяжелых и пахучих, в яркой обертке — подарок хозяйке в честь праздника. Я прижала их к себе, а он приобнял Наташу и что-то шепнул ей на ухо.
А Наташа — вот сейчас, сейчас будет важная секунда — Наташа повернулась ко мне и спросила:
— А тебе что подарил Сережа?
Просто спросила. Без подколов. Она правда думала, что подарил.
Я стояла, прижимая к себе этот огромный холодный букет, и просто не знала, что на это ответить.
Сережа был в комнате, переключал каналы в поисках какого-нибудь хоккейного матча. Он не слышал. Или слышал, но сделал вид, что нет.
— Да мы как-то особо не отмечаем, — сказала я и улыбнулась.
Наташа кивнула. Моя мама, которая сидела в углу и всё видела, промолчала. Но я заметила, как она осуждающе поджала губы.
(Мам, я до сих пор чувствую твое немое осуждение. Поверь, я и сама себе всё уже высказала.)
После гостей, после мытья посуды, после того как Лёшка уснул на диване в обнимку с машинкой, я зашла в спальню. Сережа лежал и листал ленту новостей в соцсетях. Экран подсвечивал его лицо снизу, он выглядел уставшим.
— Сереж.
— М?
— Ты мне даже «с праздником» сегодня не сказал.
Он оторвался от телефона. Посмотрел.
— Я тебе утром написал.
Я открыла ватсап. Правда. Утром, в 7:12, сообщение: «С 8 Марта» и смайлик с цветком. Между «купи молока» и «заберёшь Лёшку из садика?».
— Сереж, это не то.
— А что «то»?
— Мне во фраке с кольцом на колено упасть? Семь лет в браке, уже всё друг другу доказали.
Он не понимал. Честно — не понимал. Не потому что плохой. Не потому что не любит. А потому что в его картине мира он и так делал достаточно. Работа, ремонт в ванной (который, справедливости ради, он делал два месяца сам, по выходным, ободрав все пальцы), деньги в семью, сын одет, крыша над головой есть.
Хотя нет, постойте. Я его сейчас оправдываю, хотя не должна. Потому что есть и другая сторона этой истории, и она хуже.
Через неделю после восьмого марта я полезла за документами в бардачок «Соляриса». Искала ОСАГО, нас остановили на Каширке. И нашла в бардачке, между инструкцией к видеорегистратору и пачкой салфеток, засохшую розу. Одну. Красную. С обломанным стеблем, завернутую в чек из «Ленты».
Я посмотрела на чек. Дата — четвёртое марта. За четыре дня до праздника. Он ее купил. Красную розу. Положил в бардачок и… не смог. Просто не вытащил из машины.
Я сидела в машине и крутила в руках этот дурацкий сухой стебель. На обочине, пока инспектор медленно обходил наш «Солярис». С открытым бардачком. И не знала, плакать мне или смеяться.
(Ну и дура же я. Ну и дура.)
Вечером я показала ему. Молча положила розу на стол. Он покраснел. Сережа — ему тридцать шесть — покраснел, как пацан, которого застукали с сигаретой за гаражами.
— Я хотел... ну, типа... я купил, а потом подумал, что ты скажешь, мол, «зачем тратишь деньги».
— Серёж.
— Ну ты же тогда сказала. Про пюре.
— Серёж. Это было четыре года назад.
— Ну и что. Ты тогда так посмотрела...
Четыре года. Он четыре года помнил, как я посмотрела на него, когда он принес цветы и услышал про пюрешки. Оказывается, он четыре года хотел их купить, но не покупал. Потому что я — одной фразой, одним взглядом — дала ему понять, что цветы — это бессмысленная роскошь. И он поверил.
А я четыре года думала, что он просто охладел ко мне. Что мы стали чужими людьми в одной постели. Живем по инерции, и он давно перестал меня по-настоящему любить.
Мы просидели на кухне до двух часов ночи. Чайник закипал три раза. Сережа говорил — медленно, через силу, он вообще не умеет выражать свои чувства, ему проще движок перебрать, чем сказать «мне обидно». Но он говорил. О том, что после свадьбы он не перестал хотеть быть романтиком — он просто устал доказывать мне, что цветы тоже имеют смысл. Каждый порыв разбивался о моё вечное недовольство. На мое «сколько стоит». На мое «давай лучше что-нибудь практичное».
Я слушала и грызла заусенец на большом пальце, пока не пошла кровь.
Знаете, что самое паршивое? Он был прав. Но во всем, нет. Но вот эта штука, когда ты говоришь мужику: «Не надо цветов, давай лучше что-нибудь полезное», — она убивает не цветы. Она убивает в нем ту часть, которая хочет быть не просто добытчиком, а человеком, который делает тебе красиво. Просто так. Без повода.
Я ему это отрезала. Сама. Одной фразой. А потом удивлялась, что он стал «как все мужики».
Нет, постойте, я не хочу, чтобы это выглядело как «женщина во всём виновата». Сережа тоже хорош. Мог бы и высказаться. Мог бы сказать: «Слушай, мне это нужно, не трогай». Мог бы — ну не знаю — поговорить со мной, а не обижаться молча четыре года, запихнув купленную розу в бардачок.
Мы оба виноваты. Он — потому что замкнулся в себе и ничего не сказал. Я — потому что не заметила, как одной фразой обесценила единственное, что он умел делать романтично.
С тех пор прошёл год. Герберы он больше не покупает. Ларек у «Фрунзенской» закрылся, Зинаида Павловна ушла на пенсию — ну или переехала, не знаю.
Но в прошлую субботу Сережа притащил домой кактус. Маленький, в горшке, притащил из чьих-то добрых рук за символическую сотню. Поставил мне на клавиатуру — ноутбук стоял на столе. Ничего не сказал. Лёшка заржал и выдал, что папа — романтик уровня «ноль целых три десятых».
Кактус стоит на подоконнике. Я поливаю его раз в две недели. Боюсь перелить.
А вчера открываю дверь — стоит Сережа. В руках те самые герберы, оранжевые, три штуки. Протягивает мне и виновато так говорит:
— В «Ленте» увидел, вспомнил, что ты их любила...
Я уткнулась в них носом и ушла в ванную плакать, чтобы Лёшка не видел. Сама не понимаю почему.
А у вас бывало такое, что одна фраза, сказанная между делом, все разрушала? И потом годами казалось, что это другой человек изменился, а не вы его изменили?