Эти тапочки я купила в «Смешных ценах» за триста рублей. Розовый пушок на них давно скатался в серые катышки, а подошва при каждом шаге хлопает по пятке, как негромкая пощечина.
К ним в комплекте обычно идет привычка делать зубы «в следующем году» и пуховик цвета пыльного асфальта, в котором тебя не видит даже охранник в метро.
В три часа ночи на кухне слышно, как жизнь утекает в трубу. Кран подтекает уже месяц, а Олег всё обещает «глянуть в субботу». Я стою в халате, который помнит еще выпускной моей дочери, и смотрю в телефон.
«Перевод успешно доставлен. Получатель: Г. А. Николаева. Сумма: 150 000 руб.».
Галка. Та самая из третьего подъезда, которая в девяностые всегда заходила «за солью», а сама стреляла глазами в моего Олега.
— Лен, ну ты чего там застыла? — Олег возник в дверях, почесывая живот.
— Свет горит, счетчик крутит. Иди спать.
— Сто пятьдесят тысяч, Олег, — я развернула к нему экран.
— Это за соль? Или за тот шарф горчичный, который ты ей тогда в 95-м отдал, пока я в одной куртке зиму бегала?
Олег замер. Лицо стало серым, обмякшим. Он не стал извиняться. Он пошел в атаку.
— Ты в мой телефон залезла? — он шагнул ко мне, брызгая слюной.
— Это бизнес, Лена! Подрядчик! Ты хоть понимаешь, сколько сейчас комплектующие стоят?
— Я понимаю, сколько стоят мои зубы, — тихо сказала я.
— Врач сказал — сто пятьдесят за нижний ряд. Ты тогда ответил: «Подожди, сейчас склад надо расширить».
— Да какой врач! Ходишь же как-то! А деньги эти... на дело!
— На дело с твоими глазами, Олег. Я видела фото её сына. Улыбка — твоя. Один в один. Только зубы ровные, дорогие. Мои зубы, Олег. Ты ими сейчас на меня кричишь.
В кухне стало так тихо, что я услышала, как за стеной у соседей работает телевизор. Олег лихорадочно придумывал новую ложь, но она больше не лезла в эту квартиру. Ей тут было тесно.
— Уходи, — сказала я.
— Чего? Ты перегрелась? Это моя квартира!
— Половина. Твоя — диван и этот текущий кран. Забирай. Чемодан на шкафу. Машина будет через час, я вызываю грузчиков.
— Лена, не дури! Куда я в четыре утра поеду?
— К подрядчику, Олег. К Г. А. Николаевой. Пусть она тебе теперь рубашки гладит и «входит в положение».
Когда за ним захлопнулась дверь, я не грустила. Я села на табуретку и начала снимать эти проклятые тапочки. Розовый пух остался на носках. Я стащила и носки. Босыми ногами по холодному линолеуму — так честнее.
Утром я не пошла в ведомство. Позвонила и сказала: «У меня форс-мажор». Впервые за 15 лет.
Я надела старые джинсы и ту самую помаду цвета «фуксия», которую дочка дарила два года назад. Я ее тогда в кулаке сжимала — мол, ярко слишком для мамы. А сегодня намазала. Рука дрожала, контур вышел кривой, но мне было плевать.
В клинике было стерильно и пахло очень большими деньгами.
— На что жалуемся? — спросил молодой парень с правильной осанкой.
Я посмотрела в зеркало. Губы цвета фуксии, глаза красные от бессонницы.
— На невидимость, доктор. Сделайте мне такую улыбку, чтобы я могла смеяться в лицо любому подрядчику.
— Будет неприятно? — спросила я, садясь в кресло.
— Терпимо, Елена Петровна. Красота вообще штука затратная.
Вечером я зашла в большой косметический. Девочка в черном платье смотрела на мои руки, пока я тянулась к тестеру духов. А я прятала обкусанные пальцы в рукава пуховика.
— Пробуйте этот, — она протянула мне бумажку.
— Тут кожа и горький цитрус. Очень... стервозный аромат.
— Мне подходит, — я достала карту.
— Теперь мне всё стервозное подходит.
Я вышла на улицу. Город обдал запахом мокрого асфальта. Я шла в своих серых туфлях на липучках, которые купила, потому что «удобно». На остановке стояла урна. Я остановилась, сняла туфли и аккуратно поставила их на ободок бака.
— Кому-то нужнее, — прошептала я.
Дома было пусто. Никто не ворчал про счетчики, никто не требовал ужина. Я налила себе игристого в кружку с надписью «Лучший бухгалтер».
Телефон пискнул. Дочка: «Мам, папа звонил. Плакал. Говорит, ты его выгнала из-за какого-то перевода. Ты серьезно?»
Я посмотрела на свои босые ноги.
«Серьезно, Лиза. Папа ушел на разборку склада. Кстати, завтра идем выбирать тебе те курсы дизайна. Деньги есть».
Я подошла к шкафу в прихожей. Там, на самой дальней полке, лежал тот самый горчичный шарф. Я нашла его в чемодане Олега, когда он собирался — он всё-таки забрал его у Галки когда-то, но мне не отдал.
Хранил как трофей своей первой победы над моей порядочностью.
Я вытащила его на свет. Моль проела в нем дырки, вязь свалялась, цвет стал похож на застарелую горчицу из забытой банки. Сокровище из 95-го оказалось куском вонючей тряпки.
Я открыла окно. Ночной воздух ворвался в квартиру. Я скомкала шарф и швырнула его вниз, в темноту двора. Он летел медленно, зацепился за ветку тополя и повис там, похожий на старую ветошь.
— Обойдусь, — сказала я в темноту.
Я закрыла окно и пошла в ванную. Включила воду, взяла ватный диск и начала тщательно стирать фуксию с губ. В зеркале отражалась женщина.
Не бухгалтер, не мать, не удобная жена. Просто женщина, у которой завтра в десять утра — прием у стоматолога.
Я выключила свет. На кухне всё еще капал кран. Кап. Кап. Кап.
«Завтра вызову сантехника, — подумала я, засыпая.
— Самого дорогого. И пусть он пахнет нормальным одеколоном, а не враньем».
В прихожей на тумбочке остались лежать ключи Олега. Он их забыл. Рядом с ними — моя новая помада. Красный пластиковый тюбик в лунном свете казался маленьким патроном, который всё-таки зарядили в обойму.
Если у вас тоже на полке пылится свой «горчичный шарф» из прошлого — подписывайтесь.
Здесь мы учимся снимать серые пуховики и снова становиться видимыми для себя и мира.