Представьте себе, что реальность — это не огромный каменный дом с фундаментом, стенами и крышей. Это, скорее, цирк-шапито, который собрали на скорую руку, забыли натянуть тенты как следует, и теперь каждый артист тянет одеяло на себя, крича, что именно его номер — самый главный. А мы сидим в зрительном зале, хлопаем и даже не замечаем, что уже полчаса смотрим не на сцену, а на драку в коридоре.
Есть реальность, которая была до нас и будет после, вне нас и в нас. Гравитация, смерть, голод, боль. Скучные, неумолимые, не подлежащие обсуждению вещи. Мы, конечно, можем проголосовать за отмену силы тяжести на ближайших выборах, можем кричать на митинге, что лично мы считаем себя бессмертными и вообще «так жить нельзя». Но если мы выйдем в окно двадцатого этажа, то познакомимся с этой реальностью так близко, как только мечтали её оппоненты. Это уровень «животной власти» — власть природы над нами. И здесь нет ни морали, ни идеологии, ни справедливости. Только счёт: или ты поел, или съели тебя. Скука смертная, но честно. Проблема в том, что жить в такой реальности невозможно — слишком тоскливо, слишком безнадёжно. Или, если честно, это нам навязали эту тоску, убедили нас в безнадёжности, чтобы мы побежали за красивой обёрткой. Человек так не может. Ему нужен смысл. Или хотя бы его подобие.
И тут на сцену выходят художники художественного слова, инженеры человеческих душ, продвинутые дискурсмонгеры. О, это отдельная каста. Они берут голую, неудобную правду и начинают её раскрашивать. Гром — это не атмосферное электричество, это Илья-пророк на колеснице катается, понял, безбожник? Засуха — не изменение климата, а ты духов прогневал, иди барашка принеси. Чуть позже барашка заменили на партийный билет, а Илью-пророка — на светлое будущее, которое наступит сразу после того, как мы перевыполним план. А потом пришли последние и запели песни про рай техноада постмодерна либертарианского розлива с его богами в виде уведомлений, лайков и сияющих аватаров. Тех, кого мы знаем и любим каждое утро, как только открываем глаза. Ещё не проснулись, а уже молимся.
Это реальность, которую нам рисуют. И в ней живут миллиарды людей. В ней есть флаги, которые важнее ткани, из которой они сшиты. Есть слова, важнее поступков. Есть рейтинги, важнее жизней. Замечательная, удобная реальность! В ней всё понятно: свои и чужие, добро и зло, правильные новости и фейки (которые, конечно, придумали враги). Политики, между прочим, — главные художники. Они не просто рисуют, они выходят на сцену с огромными кистями и малюют прямо по живому. «Мы слуги народа!» — кричит тот, кто вчера подписал закон, отнимающий у народа последнюю рубашку. «Мы несём свет!» — вещает канал, в эфире которого только тьма и ужасы про соседей. И самое смешное, что через неделю они сами начинают верить в то, что нарисовали. Это уже не просто ложь, это высший пилотаж самообмана.
А теперь самое интересное. Мы смотрим на эти художества, и с нами происходит что-то странное. Мы начинаем в них верить. Не потому, что мы глупые. А потому, что очень хочется, чтобы мир был понятным. Мы слышим одно и то же из трёх разных источников, и мозг наш, ленивый и экономный, щёлкает: «Всё, принимается за истину, следующее». И вот мы уже не просто зрители, мы — соавторы этого цирка. Мы сами заклеиваем себе глаза, затыкаем уши и кричим: «Я вижу свет! Я слышу правду!» А реальность-которая-есть тем временем тихо стоит за спиной, кашляет в кулак, дёргает нас за рукав: «Эй, тут еда кончилась. И сосед твой, который "чужой", вчера помог тебе дрова колоть». Но мы отмахиваемся. Некогда, мы тут великое будущее строим и врагов разоблачаем.
И вот тут начинается самый горький цирк. И самое обидное: этот цирк — без обычных голых коней, без запаха пота и навоза, без режущего глаз света софитов и оглушающих фанфар оркестра, без хохочущего и замирающего соседа. А тот, в котором мы живём прямо сейчас. Мы, вооружённые смартфонами и убеждённостью в собственной правоте, выходим на арену и начинаем драться друг с другом. Не за еду, не за территорию — за картинки в голове. За «правильные» нарративы. За то, чей художник круче нарисовал. Я, например, могу сейчас написать гениальный текст, в котором будет чистая правда (с моей точки зрения). А вы его прочитаете и скажете: «Ну, мужик, ты загнул, конечно. Всё совсем не так». И будете правы со своей стороны. Потому что реальность, которую вы считаете настоящей, для вас — и есть единственная. И мы будем спорить до хрипоты, пока не охрипнем оба, а потом пойдём пить чай и умрём в один день, и нас положат в одну землю, и всем будет всё равно, кто из нас был прав в этом дурацком споре про дурацкие картинки.
Самое смешное и страшное одновременно: Слова Истины не существует. Не в том смысле, что его нет вообще. А в том, что его не найти в этом гаме. Оно не кричит. Оно шепчет. Оно не в телевизоре и не в оппозиционном телеграм-канале. Оно, зараза, вообще не в словах, если честно. Оно в том, как старушка в очереди делится последним хлебом. В том, как человек, которого вы считали врагом, вдруг оказывается рядом, когда вам плохо. В том, что дети болеют одинаково и у «патриотов», и у «либералов». В том, что зубы болят независимо от того, какой канал вы смотрите.
Диагностировать реальность, в которой мы живём — значит признать, что мы все немножко (а кто-то и сильно) сошли с ума. Мы принимаем крик за аргумент, повторение за доказательство, а уверенность наглеца за признак истины. Мы забыли, как пахнет настоящая жизнь — потом, болью, землёй, надеждой. Мы нанюхались виртуальных духов и думаем, что это мы так благоухаем.
Единственный способ не пропасть в этой какофонии — научиться выключать звук. Иногда. И смотреть. Не на экран — на лица. Не на лозунги — на руки. Не на рейтинги — на глаза. И спрашивать себя: а если завтра всё это выключится — телевизоры, интернет, пропаганда и контрпропаганда, — что останется? Кто останется рядом? И кем останусь я сам, когда сниму с себя все эти бумажные знаки отличия, все эти ярлыки «свой-чужой», «верный-предатель»?
Ответ, если честно, часто бывает неутешительным. Но это уже хоть какая-то правда. Не та, которую рисуют, и не та, которую мы придумали, чтобы было не так страшно жить. А просто правда. Скучная. Горькая. Иногда смешная. Настоящая.
А впрочем, кого я обманываю? Мы уже давно сделали свой выбор. Мы добровольно, с восторгом и энтузиазмом согласились стать той самой обезьяной трёхликой. Одной рукой затыкаем себе глаза, чтобы не видеть того, что не вписывается в ленту. Второй — затыкаем уши, чтобы не слышать криков, которые громче нашего привычного шума. Третьей — держим рот на замке, потому что вдруг скажешь не то, не так, не с той интонацией, и алгоритмы сочтут тебя токсичным. И в этой позе святого йога информационного века мы сидим на ветке, подключённые кабелем к единственному источнику «реальности». Кабель, заметьте, всё ещё воткнут в нас через старые, архаичные, физиологические сенсоры — через глаза, которые уже не видят, и уши, которые уже не слышат. Но мы терпим. Мы же современные люди.
А в свободной от затыкания конечности мы сжимаем надкусанное яблоко. То самое. С логотипом, который стал символом всего. Яблоко познания без познания. Яблоко коммуникации без общения. Яблоко, которое дарит нам главное — беспроводное будущее. Мы мечтаем. Мы ждём. Мы требуем. Выньте из нас этот дурацкий провод, который ещё как-то привязывает нас к телу! Дайте нам Bluetooth! Wi-Fi! Прямой нейроинтерфейс, чтобы реальность вливалась в нас сразу, без задержек, без помех, без этой мучительной необходимости видеть, слышать и говорить самим. Мы готовы. Мы созрели. Мы — идеальные потребители той самой Рисованной Реальности, которую нам транслируют прямо в кору головного мозга, минуя устаревшие органы чувств.
И когда это случится, когда последний провод будет выдернут, мы наконец достигнем просветления. Мы будем одновременно видеть всё и не видеть ничего. Слышать всё и не слышать ничего. Говорить не переставая — и молчать вечность. Трёхликая обезьяна, подключённая к сети, с надкусанным яблоком в зубах, наконец-то обретёт покой. Потому что искать Слово Истины в мире, где есть только сигнал и шум, — занятие для тех, кто ещё не апгрейдился. А мы уже в очереди за новым девайсом. Говорят, в нём правды больше. И вайфай ловит даже в аду.
И мы лежим все вместе на ферме в тёмных тесных гробиках, и нам хорошо. Тепло, сытно, экран перед глазами, сигнал стабильный. А братья, теперь уже сёстры Вачовски, умиляются, глядя на нас сверху. "Какие они милые в гробиках, когда спят фарфоровыми зубками к стенке, мирно и радостно посапывая и вздыхая на очередную прелесть изящного кода...". Ещё одна успешная матрица. Ещё один урожай душ, добровольно сдавшихся в аренду. Спектакль окончен. Зрители рукоплещут. Только вот непонятно: мы всё ещё в зале или уже на сцене? И главное — есть ли разница?