В Туркестанских походах 1870–1880-х годов русский солдат гиб не столько от туркменских пуль или афганских сабель, сколько от степного пекла, жажды и дизентерии. Переходы по 50 километров в день под солнцем, вода в бурдюках, цветущая за день, лошади, падающие замертво, — всё это убивало вернее любого оружия. Армия шла через пространство, где сама земля была противником.
Климат Средней Азии не прощал ошибок. Летом температура поднималась до 45–50 градусов в тени, но тени не было. Солдаты в суконных шинелях, с ранцами за плечами (до 20 килограммов груза) и винтовками наперевес брели по пескам и глинистой почве, где «на много километров не было ни камешка, ни травинки, ни даже тени» . Даже просто ходьба при такой жаре, по свидетельству участников походов, «заслуживала боевых наград».
Выступали затемно, в 4–5 утра, чтобы успеть пройти максимум до того, как солнце поднимется в зенит. К 10–11 часам делали привал, если находили хоть какую-то тень — овраг, скалу, развалины. Но часто тени не было, и люди лежали прямо на раскалённой земле, укрываясь шинелями, натянутыми на штыки.
Вода была главной ценностью. Её везли в бурдюках — козьих или бараньих мешках, которые пропускали воздух, но не воду. За день пути вода в них зацветала, зеленела от водорослей, приобретала болотный привкус и запах. Но выбора не было — пили и эту.
Норму отпускали по глоткам: утром перед выходом, в полдень на привале, вечером после перехода. Те, кто не выдерживал и выпивал свою порцию раньше, к вечеру валились с ног. Офицеры в записках описывали, как люди сходили с ума от жажды: галлюцинации, драки за воду, попытки напиться из грязных арыков, где вода была мутной и кишела заразой.
Когда вода кончалась совсем, пили то, что было. Мочу — процеживали через ткань и пили, рискуя отравиться. Кровь павших лошадей — резали горло упавшему животному и пили тёплую, солёную кровь, чтобы не умереть от обезвоживания. Верблюжье молоко, если удавалось раздобыть, давало силы, но часто вызывало понос у непривычных к нему солдат.
Вода из арыков, которую пили, когда кончались запасы, была смертельно опасна. В ней кишели бактерии, вызывавшие дизентерию и холеру. Целые отряды выкашивало поносами. Люди слабели на глазах, не могли идти, падали и оставались лежать в степи.
В воспоминаниях доктора Зейдлица о кампании 1829 года, но сходной по условиям, есть страшные цифры: за 18 дней стоянки в Адрианополе из 18 тысяч человек заболела треть — более 5 тысяч. Больные лежали вповалку, не хватало ни докторов, ни фельдшеров, ни даже прислуги, чтобы ухаживать за умирающими . В туркестанских походах было то же самое.
Офицерские записки полны таких описаний: «люди падали и не вставали, глаза закатывались, языки распухали», «тепловой удар — судороги, и через час человек готов».
В 1880 году генерал Скобелев готовил штурм туркменской крепости Геок-Тепе. Армия шла через пустыню, теряя людей и лошадей ещё до того, как увидела стены. Предыдущая попытка генерала Ломакина в 1879 году провалилась во многом из-за того, что войска страдали от жары, жажды и постоянных партизанских набегов, не имея достаточного снабжения.
Скобелев учёл ошибки. Он создал четырёхмесячные запасы продовольствия и амуниции, проложил железную дорогу от Каспийского побережья в глубь Туркмении — первую в регионе. Но даже при такой подготовке солдаты гибли от климата. Войска «изнемогали от жары и жажды». Только благодаря тщательной организации удалось минимизировать потери: при штурме погибло 54 русских солдата, но сколько умерло от жары и болезней на подходе — статистика умалчивает.
В 1885 году бой на Кушке поставил точку в продвижении России на юг. Генерал Комаров с отрядом в 1840 человек разгромил 4700 афганцев, руководимых британскими советниками. Но сам выход к Кушке был подвигом выживания. Солдаты шли по пескам, таща на себе орудия и боеприпасы, при 40-градусной жаре, без дорог, без нормальной воды. Те, кто дошёл, были уже не людьми, а тенями, обожжёнными, иссушенными, с потрескавшимися губами и мутными глазами.