Танька возникла на пороге в среду. Без звонка, без предупреждения — просто выросла перед калиткой, как лопух после дождя. Стоит, губы в полоску сжала, чемодан на колесиках в пыли испачкала.
Я в это время в малиннике была. Увидела её в щель между досками забора и замерла. Сердце ухнуло куда-то в галоши. Другая бы бабка вприпрыжку побежала засов отодвигать, а я только секатор крепче сжала. Руки задрожали, малина посыпалась в ведро — тихий такой звук, «тук-тук-тук», будто пульс в ушах.
— Баб Шур! Я знаю, что ты дома! — голос у Таньки звонкий, городской, с той самой капризной ноткой, которую я три года назад в Москве слышала. — Открывай, жара невозможная!
А я не шевелюсь. Дышу через раз. Муха на нос села, ползает, зараза, а я боюсь смахнуть. Танька подождала минуту, пнула калитку носком дорогого кроссовка. Звякнуло. Она еще раз.
— Баб! Ну хватит дурить! Мать сказала, ты одна здесь киснешь, помочь надо!
Помочь она приехала. Знаю я эту «помощь». В прошлый раз после её визита у меня из серванта дедовские медали пропали и три иконы, что еще от прабабки достались. Танька тогда глазами хлопала: «Ой, ба, да я просто почистить взяла, в реставрацию отвезти». Больше я ни медалей, ни реставрации не видела. Сын, Сашка, только рукой махнул: «Мам, ну молодая она, глупая, долги у неё».
А мне не долги обидны были. Мне за деда обидно.
Танька начала орать. Громко, на всю улицу. Соседка моя, Нинка, уже небось к окну прилипла, за занавеской морковку жует и радуется — бесплатный цирк приехал.
— Александра Петровна! — это уже официальный тон пошел. — У меня ключи есть, я сейчас замок сломаю!
Врала. Ключей у неё не было. Я замок в прошлом месяце сменила — поставила тяжелый, амбарный, с таким ключом, что в карман не лезет.
Я тихонько, по-пластунски почти, выбралась из малинника и юркнула в сарай. Там темно, пахнет прелой травой и старым железом. Присела на табурет, смотрю в щелочку. Танька достала телефон. Начала кому-то звонить, быстро-быстро говорить, руками махать.
Прошло полчаса. Солнце жарит, в сарае душно. Я сижу, а сама думаю: «Шура, ты ж старая дура. Что ты как девчонка прячешься? Выйди, скажи — пошла вон». А не могу. Потому что Танька — она же от Сашки. От единственного сына, который раз в год звонит спросить, жива ли еще.
Вдруг слышу — машина. Тяжело так идет, по гравию шуршит. Неужели Сашка приехал? Выглядываю. Нет, не Сашка.
У калитки тормозит белый «Патриот» с синей полосой. Полиция. У меня внутри всё похолодело. Вот тебе и «помочь приехала».
Из машины выходят двое. Молоденькие, форма на них топорщится. Танька к ним бросается, слезы в три ручья, тушь размазала — ну актриса, вылитая.
— Вот! — тычет она пальцем в мой забор. — Она внутри! Час уже не отзывается! Сердце, наверное! Или упала! Она же старенькая, совсем плохая стала, заговаривалась в последнее время!
Один из милиционеров, лейтенант, кажется, подошел к калитке, постучал кулаком.
— Хозяйка! Откройте, полиция!
Я сижу в сарае, затаилась. Мысли скачут: если сейчас не выйду, дверь вынесут. Если выйду — Танька меня в сумасшедшие запишет. Она ж специально про «заговаривалась» ляпнула. Хочет дом под себя подмять, Сашка-то в городе в долгах как в шелках.
— Товарищ лейтенант, — заголосила Нинка-соседка, уже вывалившись за ворота. — Да Шурка с утра в огороде была! Я видела! Может, и правда прихватило? Она ж гипертоник!
У забора уже толпа собирается. Дед Паша с палкой, Верка из магазина, даже пастух Гришка притормозил. Все галдят, советы дают.
— Ломайте! — кричит Танька. — Я за всё заплачу! Мама, мама,, она в трубку рыдает,, бабушка не открывает, тут уже полиция, боюсь самого страшного!
Лейтенант вздохнул, поправил фуражку и полез через забор. Ловко так, раз — и на моей территории. Я поняла: всё, прятки кончились.
Выхожу из сарая. Спокойно так, медленно. Секатор в руке, фартук в малиновом соке — как в крови, честное слово.
Лейтенант как раз с забора спрыгнул, чуть на мои любимые пионы не приземлился. Увидел меня, замер.
— Александра Петровна? — спрашивает неуверенно.
— Она самая, — отвечаю громко, чтобы за забором слышно было. — А ты, мил человек, чего через забор прыгаешь? У нас в деревне через калитку заходить принято, если зовут.
Толпа за забором притихла. Танька замолкла на полуслове, телефон из рук чуть не выронила.
— Так вот, внучка ваша... говорит, вы при смерти... — заикнулся лейтенант.
Я подошла к калитке, не спеша отодвинула засов. Открыла. Танька стояла ближе всех. Лицо злое, глаза колючие.
— Ожила? — процедила она так тихо, чтобы только я слышала.
— А я и не уходила никуда, — улыбнулась я ей. Самой доброй своей улыбкой, от которой у Сашки в детстве поджилки тряслись. — Просто, Танюша, я подумала: раз ты без приглашения, то и встречать тебя некому. Я вот малину собираю. А полицию зря отвлекала, ребята делом заняты должны быть.
Лейтенант покраснел, начал что-то в блокноте писать.
— Девушка, вы ложный вызов совершили, — обратился он к Таньке. — Мы сейчас протокол составим.
— Какой ложный?! — взвизгнула она. — Я переживала! Она не отвечала!
— Так я в наушниках была, — соврала я, не моргнув глазом. — Радио слушала про огород. Старая стала, тугоухая. Вы уж простите её, лейтенант. Молодая, нервная.
Танька смотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, сейчас искры полетят. Она поняла: фокус не удался. Деревня теперь еще месяц будет обсуждать, как внучка-истеричка полицию на здоровую бабку вызвала.
— Проходите, люди добрые, — махнула я рукой соседям. — Кому малины? Уродилась в этом году — крупная, сладкая.
Нинка первая в калитку юркнула, за ней остальные. Танька попыталась зайти следом, чемоданом загромыхала.
Я руку на калитку положила.
— А ты, Таня, поезжай-ка на вокзал. Автобус через сорок минут.
— Баб, ты чего? Куда я поеду? Вечер уже!
— На вокзал, Танюша. Там гостиница есть. А медали дедовские... я их в банк сдала, в ячейку. Так что искать в доме нечего. Даже не пытайся.
Я закрыла калитку прямо перед её носом. Щелкнул замок. Тот самый, амбарный.
Вечером, когда все разошлись, я сидела на крыльце. В тишине. Малина пахла на весь двор. Телефон на столе завибрировал — Сашка.
«Мам, Танька звонила. Говорит, ты её выгнала? Ты что, совсем на старости лет рассудок потеряла? Она к тебе с добром...»
Я не дослушала. Просто выключила телефон.
Впервые за долгое время в доме было по-настоящему чисто. И пахло не страхом, а ягодой.
