«Куда теперь уйдёшь от меня? Из тысячи твоих не останется ни одного, сдайся и прими нашу веру; никого не обижу!» - такую записку мулла Алимкул отправил командиру окружённого русского отряда.
Алимкул был уверен, что ему противостоит не менее тысячи бойцов, потому что только безумцы могли двое суток удерживать позицию против десятитысячной армии.
Есаул Серов прочитал записку, сложил её и молча убрал в карман. Бумагу пачкать он не стал, ответил мулле утром, штыками.
Но я забегаю вперёд. Давайте по порядку, и начну с того, что ловушка, в которую угодила сотня есаула Серова, была расставлена задолго до того, как казаки тронулись в путь.
Ноябрь 1864 года выдался для Кокандского ханства хлопотным. Мулла Алимкул, едва перешагнувший за тридцать, и державший в кулаке всю ханскую политику, поднял под свои знамёна десятитысячное войско, погрузил на арбы порох, ядра и провиант, прихватил три полевых орудия и скрытным маршем повёл армию из Ташкента на север, к русскому гарнизону в Туркестане.
Алимкул был человеком упрямым и решительным.
«Моя цель, - говорил он, - бороться с русскими».
До сих пор это ему неплохо удавалось. Учившийся в медресе и ставший полководцем, киргиз из рода таз-кыпчак менее чем за два года подмял под себя всё Кокандское ханство, превратив малолетнего хана Султана Сеида в ширму.
Он слал посольства в Стамбул и в Хиву, призывая к общему газавату против неверных, и хотя посольства вернулись ни с чем, Алимкул не унывал. Десять тысяч вполне хватит, чтобы раздавить горстку русских в затерянном степном гарнизоне.
До Туркестана дошли, правда, кое-какие слухи. Комендант города полковник Жемчужников получил донесение о «бродячих шайках» кокандцев неподалёку от кишлака Икан, в двадцати верстах к югу. Шайки оценивались в три-четыре сотни штыков (а на деле за «шайками» стояла целая армия).
Жемчужников кликнул к себе есаула Василия Серова и велел ему прощупать обстановку. Что дали серовской сотне на это дело? Два офицера, пять урядников, девяносто восемь рядовых казаков, четверо артиллеристов с одним горным единорогом, фельдшер, обозный да три казаха при верблюдах.
Сто четырнадцать человек на весь отряд. Патронов, правда, отсыпали по двойной норме, а к единорогу прибавили сорок два заряда, и на том спасибо.
Для «шаек» в четыреста голов хватило бы с лихвой, а вот для десяти тысяч это было как горсть проса на мельничный жёрнов.
Серов принял приказ без лишних слов.
Человек он был неразговорчивый и к превратностям судьбы привычный, уроженец степного Гурьева, выпускник Неплюевского кадетского корпуса, полжизни в седле, от Венгерского похода 1849-го до кокандских песков.
Ему было тридцать пять, и в чине есаула (что по армейским меркам равнялось капитану) он выглядел человеком без лишних иллюзий. Вот только того, что ждало его у Икана, не мог предвидеть и самый бывалый вояка.
Четвёртого декабря, во втором часу пополудни, сотня вытянулась из городских ворот и рысью пошла на юг. Часам к четырём совсем стемнело, зима в здешних широтах скупа на свет, и у Икана, до которого от Туркестана считали двадцать вёрст, казаки разглядели россыпь костров, покрывавшую степь до горизонта.
Вернувшийся из разведки казах Ахмет был бледен и немногословен, доложив, что кокандцев впереди «столько, сколько камыша в озере».
Вот и подумайте, каково это, стоять зимним вечером в голой степи и узнать, что против тебя не четыреста, а десять тысяч.
Серов, надо отдать ему должное, не растерялся ни на минуту. Он скомандовал немедленно спешиться, развьючить верблюдов и залечь в неглубокую канаву, какие в тех местах тянутся вдоль арыков. С открытых сторон казаки наспех соорудили завалы из мешков с фуражом и провиантом. Укрепление, скажем прямо, выходило жалкое, мешки да канава, а за спиной плоская, как стол, степь.
Кокандцы их уже заметили. С визгом и гиканьем конница бросилась в атаку, и тут ждёт читателя деталь, которую трудно выдумать.
Первую волну конницы повёл человек с занятной биографией, бывший урядник сибирского казачьего войска, перебежавший к кокандцам и принявший мусульманскую веру под именем Осман.
Свой бил по своим (на войне и не такое случается). Залп в упор и картечь из единорога опрокинули всадников, они откатились, оставив на снегу десятки тел.
До наступления ночи серовская сотня отбила ещё пять атак. Ночью кокандцы не полезли, зато открыли артиллерийский огонь. Бомбы рвались в расположении казаков, и первыми жертвами стали лошади, к утру большая часть конского состава пала. Павшие кони оказались единственной прибавкой к мешкам-баррикадам, за ними и залегли. Надо сказать, что уральцы из серовской сотни были народ тёртый, у каждого второго за плечами полтора десятка лет боевой службы, а кое-кто из них ещё в пятьдесят пятом году сидел в окопах под Севастополем. Этих людей артиллерийским огнём было не напугать.
С рассветом пятого декабря пальба возобновилась. Казаки вели огонь с расчётом, подпуская кокандцев шагов на двести, не ближе, и целя сначала по командирам, которых отличали по дорогим халатам и позолоченной сбруе.
Толкачев, казак из числа лучших стрелков сотни, одним выстрелом уложил военачальника в ярко-алом халате, а следующей пулей выбил коня из-под самого Алимкула. Единорог же казаки после каждого выстрела волокли на новую позицию, и со стороны кокандцам казалось, будто у русских несколько пушек, а не одна-единственная (хитрость немудрёная, но в тот день работавшая).
А вот помощь извне не пришла. Подпоручик Сукорко, высланный на выручку с ротой солдат, не добрался до казаков три версты, повернул назад и ушёл в город. Черняев, узнав об этом позднее, пришёл в бешенство и обозвал действия Сукорко «позором».
Может, и так, офицер не дошёл до своих три версты. Но и Жемчужникова стоит помянуть, у коменданта на весь город оставалось неполных три роты, и больше он при всём желании отрядить не мог.
Как бы то ни было, сотня Серова осталась одна.
Именно тогда, 5 декабря, Алимкул и прислал Серову записку. Напомню, мулла был уверен, что воюет против тысячи (меньшего числа защитников он себе и представить не мог). Серов записку прочитал и промолчал. Казаки же, прослышав о переговорах, громко ворчали, мол, «ваше благородие», никакой сдачи, лучше ляжем все, чем веру менять.
Вот и судите сами: вторая ночь в промёрзшей канаве, ни еды, ни воды, потому что провиант ушёл на баррикады, а колодцев поблизости отродясь не было. Жажда мучила нестерпимо, и казаки, не имея ни капли воды, утоляли её тем единственным, что оставалось, а от голода жевали сыромятные ремни и кожу с амуниции.
Павшие кони лежат кругом, по ним то и дело бьют кокандские пушки, в темноте доносится чужая речь, молитвы на арабском и звуки бубнов. Кому-то, может, и казалось, что это уже конец, но Серов думал иначе.
Он отправил троих добровольцев, казаков Борисова и Черняева с казахом Ахметом, прорываться в Туркестан за подмогой, а утром 6 декабря вышел на переговоры с кокандцами.
Переговоры были чистой хитростью, Серов тянул время, давая своим людям два лишних часа отдыха. Покуда есаул беседовал с кокандским парламентёром, казаки увидели, что враг подтаскивает хворостяные щиты на арбах, и прикрываясь ими, кокандцы собирались подползти вплотную и нейтрализовать преимущество русских нарезных ружей.
— Ваше благородие, уходите скорее! - крикнул кто-то из залёгших за мешками.
Серов обернулся и кивнул.
— Сейчас стрелять будем!
Есаул пригнулся и бросился назад к своим. Лишь впоследствии он понял, что именно эти два выигранных часа спасли тех, кому суждено было выжить.
В семь часов утра бой загорелся с трёх сторон разом. Четыре атаки обрушились на казаков одна за другой. К тому часу лошадей в отряде уже не осталось ни одной, половина людей выбыла из строя, почти все остальные были ранены (у иных по пять-шесть ран).
Толкачев, казак, который утром снял кокандского начальника, заменил выбитый расчёт единорога и разнёс картечью ближайший хворостяной щит. Надо думать, к этому моменту даже Алимкул начинал подозревать, что с «тысячью русских» что-то не так.
И тогда Серов принял решение, после которого его имя и вошло в военную историю. Он приказал заклепать единорог, сломать ненужные более ружья и идти на прорыв. Казаки побросали с себя шинели, полушубки, всё, что мешало двигаться, оставив при себе только ружья с патронами.
В нательных рубахах посреди декабрьской степи, изодранные, голодные, без сна уже третьи сутки, казаки разом поднялись из-за завалов, сбили каре в три шеренги и с рёвом «Ура!» ударили напролом через кокандские ряды.
Что было дальше, историк Терентьев описывает сухо.
Кокандцы сперва расступились, ошеломлённые, потом опомнились и восемь вёрст гнались за остатками сотни, осыпая их огнём.
Всякий казак, кто спотыкался или отставал от строя, через минуту погибал, потому что конные преследователи налетали мгновенно и расправлялись с упавшими, и всё это происходило у товарищей на глазах, и казаки, оборачиваясь на ходу, стреляли по преследователям.
Сотник Абрамичев был ранен трижды, однако продолжал идти, покуда третья рана не свалила его с ног. Мизинов, казак, когда-то лишённый офицерского чина, потянулся за упавшим шомполом, и в этот миг брошенная издали кокандская пика ударила его в плечо и пригвоздила к мёрзлой земле.
Мизинов рванулся, вырвался и добежал до строя, где ему помогли товарищи.
Этот путь занял три часа. Восемь вёрст по ровной, как ладонь, степи. Кто мог идти, тащил на себе раненого, кто не мог, полз на коленях. И когда, казалось, всё уже кончено, впереди загремели выстрелы и из сумерек выбежали русские солдаты.
Сукорко всё-таки вышел снова (или его заставили, неизвестно) с отрядом в двести с лишним человек. Кокандцы отхлынули. Уральцы, не веря собственному спасению, обнимали солдат и плакали, бородатые Георгиевские кавалеры, ветераны Севастополя, стояли в одних окровавленных рубахах и плакали, как дети.
8 декабря Серов продиктовал рапорт Жемчужникову.
Признаюсь, я перечитал его несколько раз, прежде чем решился его здесь привести.
«Не нахожу слов, чтобы вполне передать все молодецкие подвиги своих лихих удальцов, - писал есаул. - Эта горсть храбрых защитников, во время отступления между тысячей неприятеля, не смотря на сильный холод, вся измученная и израненная, побросала с себя последнюю одежду и шла в одних рубашках, с ружьем в руках, обливая кровью путь свой».
Через четыре дня из города отправили команду, чтобы подобрать павших. Записки Хорошхина сохранили суровые подробности:
тела павших были обезображены, и опознать погибших удалось с большим трудом. Десятого декабря павших предали земле и отпели.
Счёт потерям был жесток. Из ста четырнадцати серовских людей пятьдесят семь не вернулись, сорок два были изранены. Четверо из пяти урядников полегли. Сотник Абрамичев пал в бою, за ним фельдшер и обозный; не вернулся и один из проводников-казахов.
У Серова пуля прошла через грудь, контузило голову, а в шинели насчитали восемь пулевых отверстий. Кокандцы, по их собственным подсчётам, понесли тяжелейшие потери - около девяноста командиров и множество рядовых бойцов.
Алимкул, потрясённый тем, что три дня сражался с одной-единственной сотней, а не с тысячей, как полагал, отказался от похода на Туркестан и увёл армию прочь, угнав, правда, всех жителей Икана «за сочувствие к русским».
Слух об иканском деле разнёсся быстро, уже в январе-феврале шестьдесят пятого года петербургские журналы печатали подробности боя.
Государь не поскупился на награды, и каждый уцелевший казак получил солдатского Георгия, Серову пожаловали офицерский Георгиевский крест четвёртой степени и повысили до войскового старшины (подполковничий чин, если по пехотному счёту).
Мизинову, помните, с пикой в плече, вернули отнятый когда-то офицерский чин, а уряднику Железнову дали хорунжего.
Через двадцать лет, в 1884-м, на поле боя вкопали памятную колонну с крестом наверху и чугунной доской внизу, с надписью «Павшим под Иканом, 1864». По Ташкенту потянулась Иканская улица, в Уральске площадь назвали Иканской, а в войсковой гимназии завели стипендию, на которую по выбору наказного атамана содержали детей казаков-иканцев.
В 1889 году, четверть века спустя, выживших иканцев собрали в Уральске, отслужили панихиду по погибшим, выстроили войска на парад и провели их церемониальным маршем мимо шестнадцати бородачей с крестами на мундирах. Фотограф Вершков запечатлел этот момент. В центре снимка, самый невысокий, но в генеральских эполетах, стоит Василий Родионович Серов. Ему уже шестьдесят, он генерал-майор, а в глазах что-то такое, чему названия в словарях не подберёшь.
Есаул Хорошхин, позднее командовавший иканской сотней, сложил песню, которую потом пели по всем уральским станицам:
«В степи широкой под Иканом нас окружил коканец злой, и трое суток с басурманом у нас кипел кровавый бой».
Сам Хорошхин до старости не дожил, в 1875-м он погиб в бою с теми же кокандцами, под Махрамом. Алимкул, мулла, чью записку Серов молча спрятал в карман, через полгода после Икана был смертельно ранен под стенами Ташкента, и войсковой старшина Василий Серов волею судьбы стал первым русским комендантом этого города.
Памятную колонну на иканском поле большевики снесли после революции. Площадь в Уральске теперь носит имя Сырыма Датова, улица в Ташкенте переименована в честь Юсуфа Ахунбабаева. Впрочем, это уже совсем другая история, и веселого в ней, читатель, мало.