Дождь зарядил с самого вечера, и теперь за окном было темно и мокро, только фонарь во двое размазывал желтый свет по лужам. Марина сидела на кухне с чашкой давно остывшего чая и смотрела в стену. Телефон лежал рядом экраном вниз, чтобы не видеть времени. Она знала: если посмотреть, окажется что-то около полуночи, а под утро ей на работу сдавать квартальный отчет. Но спать не хотелось. В последнее время она вообще плохо спала в этой большой квартире, где после развода осталось слишком много тишины.
Звонок в дверь прозвучал резко, как удар током. Марина вздрогнула, расплескав чай на скатерть. Она замерла, прислушиваясь. Мысль метнулась дикая: могла проводка замкнуть, могло показаться. Но звонок повторился, длинно и настойчиво, и в этом звуке было что-то отчаянное, почти паническое.
Она встала, накинула халат поверх старой футболки и пошла в прихожую босиком. Пол был холодный, это немного отрезвляло. Перед дверью остановилась, перевела дух и заглянула в глазок.
Сначала она подумала, что обозналась. Что память сыграла с ней злую шутку, вытащив из подкорки самый болезненный образ. Но линза показывала правду: на лестничной клетке, под тусклой лампочкой, стоял Александр.
Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и тяжело дышал, будто бежал вверх пешком. Светлые волосы намокли и прилипли ко лбу, дорогое пальто, которое она помнила еще с их совместной жизни, потемнело от воды на плечах. В правой руке он сжимал ручку сумки. Той самой сумки. Коричневой, кожаной, с потертостями на углах, которую она покупала ему на свои первые серьезные премиальные четырнадцать лет назад. Он тогда еще смеялся, говорил, что она слишком практичная, а он художник, ему нужна эстетика. Но сумку носил.
Марина замерла, прижавшись лбом к холодной филенке. Сердце колотилось где-то в горле. В голове пронеслось всё сразу: и как она ждала его когда-то допоздна, и как потом перестала ждать, и как он уходил с этой сумкой, даже не обернувшись. Разбуди, пожалуйста. Сделай вид, что тебя нет дома. Он уйдет. Он всегда уходит.
Звонок прозвенел в третий раз, но коротко, безнадежно так. И тогда Марина, повинуясь не разуму, а какой-то древней, въевшейся в кровь привычке, щелкнула замком.
Дверь открылась. В лицо пахнуло сыростью, холодом и тем самым запахом, который она не могла забыть десять лет, — запахом его табака, масляных красок и чего-то родного, отчего внутри все переворачивалось.
Он поднял на нее глаза. Серые, воспаленные, с красными прожилками. Взгляд скользнул по ее лицу, по халату, по босым ногам. Он попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса.
— Марина... Прости, Господи, время-то... — голос у него сел, сиплый какой-то, простуженный. — Я понимаю, что не должен был... Но мне больше не к кому.
Она молчала, просто смотрела на него. Рука сама собой вцепилась в край двери, будто это был спасательный круг.
— Можно войти? — он переступил с ноги на ногу, и она услышала, как в его ботинках хлюпает вода. — Я промок до нитки. Пять остановок пешком, машину Ирка забрала, а такси ловить под дождем... Дурак, забыл дома зонт.
Ирка. Ирка. Нынешняя жена. Это имя кольнуло, но странно — тупой, уже не острой болью. Марина посторонилась, впуская его. Сделала шаг назад, впуская прошлое в свой вычищенный, вымеренный, спокойный мирок.
— Проходи, — сказала она коротко. Голос прозвучал глухо, незнакомо.
Он перешагнул порог, и сразу стал огромным в ее маленькой прихожей. Квартиру Марина купила уже после развода, однокомнатную, но с большими окнами и высокими потолками. Саша огляделся, стаскивая на ходу мокрое пальто. Повесить его на вешалку не догадался, бросил на банкетку, и Марина машинально отметила, что с пола сразу потекло.
— Ты сделала ремонт? — спросил он, разглядывая светлые обои и полки с книгами. — Красиво. Светло.
— Десять лет прошло, Саша, — ответила она. — Конечно, сделала.
Он обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на обиду.
— Я не за этим пришел. Не экскурсию проводить.
— А зачем?
Он провел рукой по мокрым волосам, убирая их со лба, и Марина увидела, как он постарел. У глаз лучики морщин, глубокие складки от носа к подбородку. Раньше он был красивым мальчиком, непричесанным гением. Сейчас перед ней стоял просто уставший мужчина за сорок, с потухшим взглядом.
— Мы поссорились с Ириной, — выдохнул он, и в голосе зазвучала привычная, хорошо знакомая ей нота: жалобная, просительная. — Сильно. Она меня выставила. Сказала, чтобы я не возвращался, пока не пойму, кто в доме хозяин. Понимаешь, полный абсурд. Из-за ерунды, из-за того, что я не прибил полку, а сам сел рисовать. Я же художник, мне надо ловить состояние, а она...
— И ты поехал ко мне, — перебила Марина. Голос ее зазвенел. — Потому что я всегда была запасным аэродромом? Ждала тебя, пока ты ловил состояние с другими?
Он сделал шаг к ней, протянул руку, будто хотел коснуться плеча, но Марина отшатнулась.
— Нет! — воскликнул он, и это прозвучало искренне. — Ты не запасной аэродром. Ты единственная, кто меня знает по-настоящему. С кем я могу быть собой. Мне не к кому больше идти, Марина. Совсем. Родители в деревне, там даже связи нет, друзья... а какие у меня друзья? Такие же неудачники, сами без угла. Ира заблокировала мою карту, деньги на телефоне кончились. Я даже позвонить тебе не мог, просто ехал и надеялся, что ты откроешь. Что ты дома.
Он говорил сбивчиво, захлебываясь словами, и от этого казался почти ребенком. Потерянным, испуганным ребенком, которого выгнали в дождь.
Марина молчала. В голове шла борьба. Часть ее, холодная и циничная, наработанная годами одиночества и карьеры, кричала: «Выставь его! Сейчас же! Вызови такси, дай денег на дорогу, но не пускай в свою жизнь! Он принесет только грязь, только боль, только хаос!» А другая часть, та, что помнила их первую ночь, их разговоры до утра, его руки в краске и то, как он смеялся над ее серьезностью, — эта часть таяла и разжимала кулаки.
— На сколько? — спросила она коротко.
— Что?
— На сколько дней ты ко мне?
Он замялся, переступил с ноги на ногу, хлюпая мокрыми ботинками по чистому полу.
— Я не знаю. Дня на три. Пока Ирка не остынет. Она отходчивая, просто вспыльчивая. Я позвоню ей завтра, поговорю. Ты не думай, я не обуза. Я могу помочь, починить что-нибудь, у тебя вон, наверное, дел по дому много.
Марина усмехнулась. Саша всегда обещал помочь и всегда пропадал в мастерской. «Доделаю этюд и приду», а приходил через три дня, голодный и счастливый, и удивлялся, что она злится.
— Ладно, — выдохнула она, сдаваясь. — Проходи. Чай будешь? Согрейся сначала.
Он просиял. Буквально осветился изнутри, как тогда, в молодости.
— Буду. Спасибо. Марин, ты даже не представляешь, как ты меня выручаешь. Я век не забуду.
— Не надо век, — отрезала она, проходя на кухню. — Ты лучше ботинки сними, я только полы мыла.
Пока он возился в прихожей, разуваясь и шумно дыша, Марина поставила чайник. Руки дрожали. Она смотрела на пузатый белый заварник, на чашки в горошек, купленные в Икее уже без него, и чувствовала, как реальность двоится. Будто она провалилась в прошлое, будто не было этих десяти лет, будто она все так же ждет его с ночных бдений, чтобы накормить и выслушать очередную историю о несправедливости мира.
Саша вышел на кухню в носках, неся пальто в руках.
— Куда повесить? В ванной, наверное, надо, чтоб стекло.
— Дай сюда, — Марина забрала тяжелое, мокрое пальто. — Я в ванну положу на стиралку. А ты садись.
Когда она вернулась, он уже сидел за столом, обхватив ладонями горячую кружку, и грелся. Пар поднимался к лицу, и в его свете Саша казался моложе, беззащитнее. Марина села напротив, поджав под себя ноги.
— Рассказывай, — велела она. — Что у вас там стряслось на самом деле? Без вот этого всего про полку.
Он отпил чай, поморщился — обжегся.
— А что рассказывать? Жизнь. Ирка считает, что я неудачник. Что я ничего не добился. А я добился! У меня были выставки, меня покупали, обо мне писали в газетах, маленьких, правда, но писали. Ей этого мало. Ей нужны деньги. Много денег. Она хочет, чтобы я бросил живопись и пошел в дизайнеры, делать ремонты богатым дуракам. А я не могу, Марин. Я художник. Если я перестану писать, я умру.
Он говорил это горячо, убежденно, и Марина слушала. Слушала и видела, что он действительно в это верит. Каждое слово. Что он гений, непризнанный, не понятый, затоптанный бытом и жадной бабой.
— И поэтому ты ушел из дома, взяв с собой только сумку, — кивнула она на вещи, оставленные в прихожей. — А что в сумке? Мольберт? Краски?
Саша отвел глаза.
— Там necessities, — сказал он, и тут же поправился, видимо, вспомнив, с кем говорит. — Нужное. Вещи.
Марина не стала уточнять. Она смотрела на него и думала о том, что у него всегда была эта черта: делать эффектные жесты. Уйти с одной сумкой, хлопнуть дверью, а потом страдать и ждать, что кто-то придет и спасет. Раньше спасала она. Потом, видимо, Ирина.
— Слушай, — сказала она, вставая. — Тут такое дело. У меня квартира маленькая. Всего одна комната. Я сплю в спальне, она же у меня и кабинет. А здесь кухня. Дивана у меня нет.
Он посмотрел на нее с недоумением.
— А где же я...
— Пойдем, покажу.
Она повела его в комнату. Включила свет. Комната была большой, светлой, даже ночью, при электричестве. У стены стояла широкая кровать, аккуратно застеленная пледом. У окна — письменный стол, заваленный бумагами, ноутбук, подставка для ручек. А вдоль другой стены тянулся длинный диван, темно-синий, удобный, на котором она иногда спала, когда работа допоздна, чтобы не будить себя переходами.
— Вот здесь, — Марина кивнула на диван. — Будешь спать тут. Но это мой кабинет. Днем я здесь работаю. Так что будь добр, утром вставай и уходи на кухню или гулять. Чтобы я могла сесть за стол.
Саша оглядел комнату. Взгляд его задержался на кровати, потом на столе.
— У тебя хорошо, — сказал он тихо. — Спокойно. Ты всегда умела создавать уют. Я помню, как в общаге у нас был шкаф и кровать, а ты умудрялась из этого сделать дом.
Он подошел к дивану, провел рукой по обивке. Марина смотрела на его спину, на то, как он сутулится, и чувствовала, как внутри закипает злость на саму себя. Зачем она это делает? Зачем впустила? Зачем сейчас постелит ему белье, даст полотенце, а завтра будет делать вид, что все нормально?
— Ложись давай, — сказала она жестче, чем хотела. — Утро вечера мудренее. Завтра разберешься со своей Ириной. Белье в шкафу в коридоре, возьми сам. Я устала.
Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа. В ванной умылась холодной водой, глядя на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами тени, губы сжаты в нитку. «Ты дура, — сказала она себе. — Старая дура. Ничему тебя жизнь не учит».
В спальне она заперла дверь. Легла в кровать, укрылась одеялом до подбородка и уставилась в потолок. В комнате за стеной было тихо. Она слышала, как он ходит, как открывает шкаф, как шуршит пакетом с постельным бельем. Потом все стихло.
Марина лежала и слушала тишину. Скрипнул диван. Он лег. Между ними была всего одна стена, но казалось, что между ними пролегла пропасть в десять лет. И все эти годы она училась жить без него. Училась засыпать одна, просыпаться одна, принимать решения одна. А теперь он здесь, на ее диване, в ее доме, и тишина снова стала другой — тревожной, чужой, наполненной его дыханием.
Она закрыла глаза и приказала себе спать. Завтра будет трудный день. Завтра она выпроводит его, отправит мириться с женой, и все станет как прежде. Но где-то глубоко внутри, в самом темном уголке души, шевельнулось что-то, чему она боялась дать имя. И это «что-то» не было любовью. Это была старая, застарелая боль, которая вдруг снова дала о себе знать, потому что рана оказалась не зарубцевавшейся, а только присыпанной пеплом лет.
Она лежала, глядя в темноту, и слушала, как за стеной ворочается человек, которого она когда-то любила больше жизни. И думала о том, что завтра придется напомнить ему, почему они развелись. Только вот как это сделать, если она сама до сих пор не была до конца в этом уверена?
Марина проснулась оттого, что в квартире пахло кофе. Настоящим, свежим, молотым кофе, которого она не пила года три, потому что берегла желудок и вообще перешла на травяные чаи. Она открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, откуда этот запах. Потом память услужливо подсунула вчерашнюю картину: мокрый Саша на пороге, его сумка, его глаза, диван в комнате, на котором он спит.
Она села на кровати, провела рукой по лицу. Волосы растрепались, во рту сухо, а за дверью слышалось приглушенное позвякивание посуды. Он хозяйничал на ее кухне.
Марина накинула халат, сунула ноги в тапки и вышла. В коридоре запах стал сильнее, и к нему примешивалось что-то еще. Кажется, жареный хлеб. Она толкнула дверь кухни и замерла на пороге.
Саша стоял у плиты в ее фартуке — смешном, в цветочек, который она купила когда-то за смешные деньги и никогда не носила. Он ловко переворачивал лопаткой кусочки батона, плавающие в масле, и одновременно следил за туркой, которая уже поднимала пену. На столе стояла открытая банка сгущенки, масленка, тарелка с тонко нарезанным сыром — она такой сыр покупала только для себя, дорогой, и прятала в дальний угол холодильника, чтобы хватило надольше.
— Проснулась? — Саша обернулся, и лицо его было таким светлым, почти счастливым, будто не было вчерашнего дождя, ссоры с женой и ночевки на чужом диване. — Садись завтракать. Я тут покопался в холодильнике, надеюсь, ты не против. У тебя шаром покати, кстати, даже яиц нет. Один сыр и йогурты какие-то обезжиренные. Ты чем вообще питаешься?
Марина прошла к столу, села на свой обычный стул. Голова еще была тяжелая после бессонной ночи.
— Я на диете, — ответила она коротко. — И вообще не завтракаю почти. Терпеть не могу готовить с утра.
— А я люблю, — Саша ловко снял турку с огня, разлил кофе по чашкам. Одну поставил перед Мариной. — На, пей. Ты всегда кофе любила. Помню, ты без чашки могла за стол не сесть.
Она взяла чашку, обожгла пальцы, поставила обратно. Саша сел напротив, пододвинул к ней тарелку с гренками.
— Ешь давай. От одной диеты не похудеешь, только здоровье испортишь. Тебе надо нормально питаться.
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. Он пришел, даже не спросился, залез в холодильник, извел ее любимый сыр, который она берегла на выходные, и теперь учит ее жить. Как десять лет назад.
— Саша, — сказала она ровно. — Во-первых, спасибо. Во-вторых, я сама решаю, что мне есть. В-третьих, сыр, который ты нарезал, стоит как твои гренки за месяц. Я его покупала для себя.
Он замер с вилкой в руке, посмотрел на нее удивленно, почти обиженно.
— Да ладно тебе, Марин. Я же от души. Хотел как лучше. Ты меня приютила, я решил хоть завтрак сделать. Не будь букой.
— Я не бука. Я просто прошу в следующий раз спрашивать, прежде чем рыться в моем холодильнике.
Саша отложил вилку, откинулся на спинку стула. Взгляд его стал другим — тяжелым, изучающим.
— Ты всегда была такая? — спросил он тихо. — Или это после развода?
— Какая?
— Закомплексованная. На своей территории. Чуть что — в защиту. Я же не враг тебе, Марин. Я просто позавтракать хотел.
Она промолчала. Отхлебнула кофе — и правда вкусный, сварен как надо, густой, с пенкой. Саша умел варить кофе. Это она помнила хорошо.
— С Иркой вы помирились? — спросила она, меняя тему.
Саша помрачнел сразу, будто туча набежала.
— Не знаю. Я не звонил еще. Дай ей время остыть. Она, когда злая, хуже фурии. Наговорит такого, что потом не склеишь.
— А ты боишься, что она наговорит? Или что правду скажет?
Он посмотрел на нее с подозрением.
— Ты к чему это?
— Ни к чему. Просто интересно. Десять лет назад ты от меня ушел, потому что я, по твоим словам, тебя не понимала. Пилить начала, требовать, заставлять искать нормальную работу. Сейчас, я так понимаю, Ирина тебя пилит за то же самое. Может, дело не в нас, Саш? Может, дело в тебе?
Повисла тишина. За окном уже совсем рассвело, солнце пробивалось сквозь облака, и в его лучах лицо Саши казалось вырезанным из камня.
— Ты не знаешь Ирку, — сказал он наконец. — Она другая. Она не понимает искусства. Для нее важно только, сколько это стоит. Я пишу картину, а она смотрит на ценник, который можно за нее выручить. Это же убивает. Художник не может творить под таким прессом.
— А под каким прессом ты можешь творить? — Марина допила кофе, поставила чашку. — Когда я работала на двух работах, чтобы оплатить твои краски, и при этом молчала, потому что ты говорил, что я мешаю твоему вдохновению, — это был подходящий пресс?
Саша дернулся, будто его ударили.
— Зачем ты сейчас это вспоминаешь? Столько лет прошло.
— Затем, что ты пришел ко мне. В мой дом. Сидишь на моей кухне, ешь мой сыр и учишь меня завтракать. А я тебя не звала. Ты сам пришел. И я имею право знать: зачем?
Он молчал долго. Смотрел в окно, на мокрые после дождя крыши, на редкие облака. Потом повернулся к ней, и в глазах его стояла такая тоска, что у Марины сжалось сердце.
— Я не знаю, Марин. Честно. Просто ноги принесли. Я шел по городу, думал, куда податься. К кому? К матери — она сразу начнет причитать, я этого не вынесу. К друзьям — у них свои семьи, свои проблемы. А к тебе... к тебе я всегда шел, когда было плохо. Ты была моей отдушиной. Помнишь?
Она помнила. Конечно, помнила. Все эти ночи, когда он приходил уставший, злой, разочарованный в себе, и она его отогревала. Кормила, поила, слушала, гладила по голове и говорила, что все будет хорошо. Что он талантливый. Что мир просто слеп.
— Это была моя ошибка, — сказала Марина тихо, но твердо. — Я должна была не жалеть тебя, а пнуть. Чтобы ты шел, а не сидел на месте.
Саша усмехнулся горько.
— Может быть. А может, я бы просто сломался. Кто знает?
Он встал, подошел к окну, заложил руки за спину. Марина смотрела на его широкие плечи, на то, как свет играет в его волосах, и думала о том, что она все еще помнит каждую линию его тела. И это было противно — помнить.
— Ирка, между прочим, меня пилит не только за деньги, — сказал он, не оборачиваясь. — Ей не нравится, что я много времени провожу в мастерской. Что я пропадаю там сутками. Она говорит, что я от нее прячусь. Что у меня там баба.
— А у тебя есть баба?
— Нет. Конечно, нет. Откуда? Мне на искусство времени не хватает, не то что на баб.
— А она верит?
— Нет. И это самое обидное. Я ей клянусь, а она не верит. Устроила сцену, раскричалась, выгнала. Я даже краски не успел собрать, представляешь? Остались в мастерской. А там этюд почти готов, я его неделю писал. Пропадет теперь.
Марина молчала. Она слушала его и видела, что он говорит искренне. Для него краски, этюды, мастерская — это реальность, а чувства жены — что-то второстепенное, досадная помеха. Так было всегда. Так будет всегда.
— Позвони ей, — сказала она. — Не тяни. Скажи, что любишь. Попроси прощения. Даже если не виноват.
Он обернулся резко.
— Зачем? Зачем мне просить прощения, если я не виноват?
— Затем, что ты хочешь домой. Затем, что ты здесь чужой. Затем, что я не собираюсь тебя нянчить, Саша. У меня работа, у меня отчет, у меня своя жизнь. Я тебя впустила на пару дней, а не насовсем.
Он посмотрел на нее долгим взглядом. Потом кивнул, медленно, будто соглашаясь с чем-то внутри себя.
— Ладно. Позвоню. Только не сейчас. Пусть утро переварит.
Он отошел от окна, взял свою чашку, допил остывший кофе. Марина следила за ним краем глаза. Он двигался по ее кухне так, будто всегда здесь был. Открыл шкафчик, нашел сахарницу (хотя сахар она не ела, сахарница стояла для гостей), насыпал ложку в чашку, размешал. Все на автомате, по памяти десятилетней давности. Будто и не уходил никуда.
— А у тебя тут мало что изменилось, — заметил он, оглядывая полки. — Посуда та же почти. Вон тарелки эти, синие, я помню, мы их на распродаже брали.
— Мы их брали, когда мы были вместе, — поправила Марина. — Потом они остались мне. Я не видела смысла менять посуду из-за развода.
— И правильно. Хорошая посуда. Качественная.
Он сел обратно за стол, теперь уже расслабленный, почти домашний. Марина смотрела на него и чувствовала, как раздражение уходит, сменяясь усталостью. Спорить с ним было бесполезно. Он всегда умел делать вид, что ничего не произошло, что все по-прежнему. Это было его главное оружие.
— Слушай, — сказал он вдруг. — А можно я тут немного порисую? У тебя светло, окна большие. Я без этюдника уже как без рук. Найдутся у тебя бумага и карандаш?
Марина вздохнула.
— Бумага есть, для принтера. Карандаш простой найду. Но только не разбрасывай тут ничего. У меня порядок.
— Обижаешь. Я аккуратный.
Она хмыкнула, но промолчала. Аккуратным Саша не был никогда. Краска была везде: на одежде, на мебели, на полу. Ирина, видимо, с этим и не смирилась.
Марина встала, убрала со стола, поставила тарелки в раковину. Саша даже не шелохнулся, чтобы помочь. Сидел, смотрел в окно, о чем-то думал.
— Ты Ирке, когда позвонишь, скажи, что ты у меня, — бросила она, моя посуду. — А то вдруг она волнуется.
Саша дернул плечом.
— Скажу. Хотя вряд ли она волнуется. Она злая. Она сейчас только рада, что я ушел и не мешаю.
— Ты ее не знаешь. Женщины по-другому волнуются. Она может виду не подавать, а внутри все переворачивается.
Он посмотрел на нее с любопытством.
— Ты по себе судишь?
Марина замерла на секунду с губкой в руке. Потом продолжила мыть, не оборачиваясь.
— Я сужу по здравому смыслу. Если человек любит, он волнуется. Даже когда злится.
— Ты, когда я уходил, волновалась?
Вопрос повис в воздухе. Марина медленно выключила воду, вытерла руки полотенцем и только потом повернулась к нему.
— Я, когда ты уходил, три года не могла прийти в себя. Спала с таблетками. Работала как проклятая, чтобы не думать. Волновалась? Нет, Саша. Я умирала. Но тебе было все равно. Ты ушел к другой и не оглядывался.
Он смотрел на нее, и в глазах его было что-то похожее на боль. Или на стыд. Марина не стала разбирать. Она вышла из кухни и направилась в комнату, чтобы одеться и начать наконец работать. Сзади было тихо. Саша не пошел за ней.
Через полчаса она сидела за столом, уткнувшись в ноутбук, и пыталась вникнуть в цифры отчета. Саша устроился на диване с листом бумаги и карандашом. Он рисовал, поглядывая в окно, и тихо насвистывал что-то себе под нос. Марина старалась не обращать на него внимания, но свист раздражал, отвлекал, лез в уши.
— Ты можешь не свистеть? — попросила она, не оборачиваясь.
— А? Да, конечно. Извини.
Он замолчал. Но теперь стало слышно, как шуршит карандаш по бумаге. И это тоже раздражало. Марина сняла очки, потерла переносицу.
— Слушай, может, ты на кухне порисуешь? Там тоже окно есть.
Саша поднял голову.
— Там свет не так падает. Мне нужно боковое освещение. Я тебе мешаю?
— Мешаешь.
Он вздохнул, отложил карандаш, встал.
— Ладно, пойду пройдусь. Атмосфера тут у тебя, конечно... Ты всегда была трудоголиком, Марин. Я думал, с годами отпустит. Нет, еще хуже стало.
Он вышел, забрав с собой лист и карандаш. Марина слышала, как он возится в прихожей, надевает куртку, обувается. Хлопнула дверь. Тишина. Наконец-то.
Она проработала часа два, не отрываясь. Отчет сходился, цифры радовали, и постепенно напряжение отпустило. Марина даже позволила себе выпить чаю — заварила пакетик, просто чтобы согреть руки. Когда зазвонил телефон, она вздрогнула. Номер был незнакомый.
— Алло?
— Марина Ивановна? Вам звонят из охраны. У нас тут мужчина стоит, говорит, что он к вам, что вы его пустили. Но он в базе не значится. Пропускать?
Марина закрыла глаза. Вот же наказание.
— Пропустите. Он ко мне. Я подтверждаю.
— Хорошо. Извините за беспокойство.
Через пять минут в двери завозился ключ — она дала Саше запасной, чтобы не сидеть под дверью, если она уйдет. Он вошел, неся с собой какой-то пакет.
— Я продукты купил, — объявил он с порога. — Ты прости, что я ушел без спроса, но мне захотелось сделать что-то полезное. Ты же целыми днями работаешь, даже поесть нормально не можешь. Я сейчас обед сварганю.
Он прошел на кухню, гремя пакетом. Марина встала из-за стола и пошла за ним. Надо было это прекратить.
— Саша, стой. Ты зачем продукты купил? У тебя денег нет, ты сам сказал.
Он обернулся, улыбаясь, и в руке у него был зажат телефон.
— Это я у Ирки на карте взял. Разблокировала она меня, пока я гулял. Прислала сообщение: «Дурак, возвращайся, поговорим». Понимаешь? Она отошла. Все будет нормально. А пока я у тебя, я хоть готовить буду. Я же умею, ты знаешь. Помнишь мои ужины?
Он говорил и говорил, а Марина смотрела на него и не слышала слов. Она видела только его улыбку, его оживленное лицо, и вдруг поняла, что за эти два часа, пока его не было, она ни разу о нем не подумала. Ни разу. А он пришел и снова заполнил собой все пространство.
— Саша, — перебила она. — Ты когда домой собираешься?
Он замер с пакетом в руках.
— Ну... сегодня, наверное. Вечером. Ирка сказала, поговорим. Значит, мириться будем. Я зайду в мастерскую, заберу краски, и поеду.
Марина кивнула.
— Хорошо. Тогда обедай, если хочешь. А мне работать надо.
Она вышла, оставив его на кухне. Села за стол, уставилась в монитор, но строчки прыгали перед глазами. Она вспомнила, что вчера, когда он пришел, сказала: «Впускаю на пару дней». А сегодня он уже уходит. И слава богу. И почему-то от этого было пусто.
Ближе к вечеру Саша накрыл на стол. Приготовил пасту с каким-то соусом, нарезал салат, достал из пакета бутылку вина.
— Посидим по-стариковски? — предложил он, разливая по бокалам. — Последний вечер. Завтра я съеду, и ты снова станешь свободной.
Марина посмотрела на вино, на его руки, на улыбку. Надо было отказаться. Надо было сказать, что она работает, что ей рано вставать, что все это ни к чему. Но вместо этого она села за стол.
Вино было терпким, чуть кисловатым. Саша говорил о своих планах, о новой серии картин, о том, что Ирка на самом деле хорошая, просто нервная. Марина слушала вполуха, кивала, пила вино. И незаметно для себя расслабилась.
Он рассказывал что-то смешное про своего кота, который любил спать в коробке из-под красок, и Марина вдруг поймала себя на том, что улыбается. По-настоящему. Впервые за долгое время.
— А помнишь, — сказал он, — как мы первый новый год вместе встречали? У тебя в общаге, сосиски на плитке варили, а ты боялась, что комендантша придет?
— Помню, — ответила она. — Ты еще шампанское открыл, и оно выстрелило в потолок. Пятно потом год не могли отмыть.
— Хорошее было время. Простое. Ничего не надо было, только быть вместе.
Марина промолчала. Она помнила это время иначе. Помнила, как мерзла в общаге, как не хватало денег, как она боялась, что Саша уйдет к той, которая богаче. И он ушел. К Ирине. У которой была квартира и связи.
— Я, наверное, пойду, — сказала она, вставая. — Поздно уже. Спасибо за ужин.
Саша тоже встал, загородил проход.
— Марин, постой. Я хочу тебе сказать. Спасибо. За то, что пустила. За то, что не выгнала сразу. Ты зря думаешь, что я не ценю. Я ценю. Просто я такой. Неумелый в этих делах.
Она смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как вино ударило в голову, и все вокруг стало каким-то зыбким, ненастоящим.
— Пусти, Саша. Мне завтра рано вставать.
Он посторонился. Она прошла мимо, чувствуя его взгляд спиной. В комнате закрыла дверь, прислонилась к ней лбом. Сердце колотилось, как сумасшедшее.
На тумбочке в прихожей, куда Саша бросил телефон, засветился экран. Марина увидела это краем глаза и замерла. Текст сообщения был виден четко, буквы крупные: «Саш, прости меня. Я дура. Приезжай, поговорим. Я жду. Ирка».
Она смотрела на эти слова и думала: сейчас он их увидит, обрадуется, соберет сумку и уйдет. И все закончится. Правильно закончится. Но вместо облегчения внутри шевельнулось что-то другое. Чему она не сразу нашла название. А когда нашла — стало страшно. Это была обида. Обида на то, что он уходит так легко. Что он вообще пришел. Что она снова позволила ему войти в свою жизнь, пусть на пару дней, и снова останется одна.
Марина отвернулась от телефона и пошла в спальню. Слышно было, как Саша на кухне гремит посудой, моет тарелки, насвистывает. Он не видел сообщения. Или видел, но не торопился уходить. Она легла в кровать, укрылась с головой и приказала себе не думать. Но мысли лезли, путаные, тяжелые, как тот вчерашний дождь.
Марина лежала в темноте и слушала, как за стеной Саша ходит по комнате. Шаги были неровные: то приближались к дивану, то удалялись к окну. Он не ложился. Она представила, как он стоит у стекла, смотрит на ночной город, на огни фонарей, на мокрые после дождя крыши. О чем он думает? Об Ирине? О том, что завтра надо мириться? Или о ней, о Марине, о том, как десять лет назад все разбилось?
Сообщение от Ирины так и горело в памяти. «Прости, я дура. Приезжай». Она могла бы выйти и сказать ему. Просто ткнуть пальцем в экран телефона, который он забыл на тумбочке. И он бы ушел. Сразу. Собрал бы свою старую сумку и ушел к жене, мириться, объясняться, спать в свою постель. Но Марина молчала. И от этого молчания становилось тошно.
Она сама не понимала, зачем скрывает. Из вредности? Чтобы он еще немного побыл здесь, наказал Ирину ожиданием? Или чтобы самой продлить это странное, щемящее чувство, когда в доме есть кто-то живой, дышащий, когда тишина не давит на уши?
В какой-то момент шаги стихли. Марина прислушалась — кажется, он все-таки лег. Диван скрипнул, потом еще раз, и наступила тишина. Она закрыла глаза и провалилась в тяжелый, без сновидений сон.
Проснулась оттого, что кто-то тронул ее за плечо. Марина дернулась, распахнула глаза. В комнате было темно, только из-за штор пробивался бледный свет уличного фонаря. Над ней склонился Саша. Лица не видно, только темный силуэт, но она узнала бы его из тысячи.
— Ты чего? — спросила она хрипло, садясь на кровати. Сердце колотилось где-то в горле.
— Прости, — шепнул он. — Я не хотел пугать. Не спится. Ты спишь?
— Спала.
— Можно я посижу с тобой? Поговорить надо.
Марина молчала несколько секунд. В голове билась мысль: «Не надо. Не пускай. Это опасно». Но тело уже слушалось не разума.
— Ладно. Выйди, я халат накину.
Он вышел. Марина нащупала тапки, набросила халат поверх ночной рубашки, провела рукой по волосам — наверняка ужас что такое. Но поправлять не стала. Вышла в коридор. Саша стоял у двери на кухню, ждал.
— На кухню пойдем? — спросил он.
— Давай.
На кухне горел только свет над плитой, Саша, видимо, его и не выключал. Маленький желтый квадрат освещал стол и два стула, остальное тонуло в полумраке. Она села на свой стул, он напротив. Саша был босой, в старой футболке и тренировочных штанах, которые, наверное, носил еще в их прошлой жизни.
— На, выпей, — он подвинул к ней бутылку вина, начатую вечером, и чистый бокал. — Я не пьяный, ты не думай. Просто не могу уснуть. Голова кругом.
Марина налила себе немного, сделала глоток. Вино за ночь выдохлось, стало кислым, но это было даже кстати — отрезвляло.
— О чем думаешь? — спросила она.
Саша помолчал, покрутил в руках свой бокал, пустой, потому что пить, видимо, не хотел.
— О тебе. О нас. О том, как я все испортил.
Марина усмехнулась в темноту.
— Поздно спохватился. Десять лет прошло.
— А я не спохватился. Я всегда знал. Просто не говорил. Думал, если скажу, станет еще больнее. Глупо, да?
— Глупо.
Он поднял на нее глаза, и даже в скудном свете было видно, как они блестят.
— Ты знаешь, почему я ушел к Ирке? Не потому, что разлюбил. И не потому, что она лучше. А потому что я испугался.
— Чего?
— Тебя. Твоей веры в меня. Ты смотрела на меня так, будто я гений. Будто я обязательно прорвусь, стану знаменитым, богатым. А я внутри знал, что нет. Что я так и буду рисовать свои картинки, которые никому не нужны, кроме пары таких же сумасшедших коллекционеров. Я боялся тебя подвести. Боялся, что однажды ты проснешься и поймешь: я никто. Пустое место.
Марина слушала и чувствовала, как внутри все переворачивается. Она столько лет думала, что он ушел из-за Ирины, из-за денег, из-за того, что она ему надоела. А он, оказывается, боялся ее разочаровать.
— Ты дурак, Саша, — сказала она тихо. — Ты даже не представляешь, какой ты дурак.
— Знаю. Сейчас знаю. А тогда не понимал. Ирка была проще. Ей не нужен был гений. Ей нужен был муж, который вечерами дома, который чинит розетки и приносит зарплату. А я и этого не умел. Я просто перестал быть художником при ней. Я стал... никем. Ремонтником, который вечно в мастерской. И она злится, потому что я не даю ей того, чего она хотела. А чего она хотела? Она и сама не знает.
Он говорил и говорил, и слова лились рекой, будто прорвало плотину. Марина смотрела на его лицо, освещенное желтым светом, и видела в нем не прежнего самоуверенного красавца, а уставшего, запутавшегося человека.
— Ирка меня не понимает, — продолжал он. — Для нее искусство — это хобби, баловство. А для меня это воздух. Я без этого задыхаюсь. Она говорит: найди нормальную работу. А что для нее нормальная работа? Офис? С девяти до шести? Я там сдохну через неделю. Ты одна понимала, зачем мне это нужно. Ты одна верила, когда никто не верил. Помнишь, как я первую выставку делал? В подвале, с керосиновыми лампами, потому что свет выключили за долги. Ты тогда всю ночь со мной стены белила. А потом мы сидели на полу и пили дешевое вино из горла, и ты сказала: «Это начало. Дальше будет лучше».
Марина помнила. Конечно, помнила. Тот подвал, сырой, холодный, пропахший плесенью. Она терла стены наждачкой, пока руки не стерла в кровь, а Саша монтировал свет. Им было хорошо. Им было так хорошо, что никаких денег не надо было.
— А дальше не стало, — сказала она. — Дальше ты ушел.
— Потому что я испугался, что это счастье кончится. Что ты посмотришь на меня и увидишь, какой я на самом деле. Не гений, а просто рисовальщик. Что тебе надоест белить стены в подвалах и ждать чуда. Я хотел уйти первым, чтобы не ты меня бросила. Глупо, да?
— По-детски.
— Я и был ребенком. Сорок лет, а все ребенок. Ирка мне это каждую неделю говорит. Что я не мужик, а большой ребенок. Что она устала быть мне мамкой. А я не просил быть мамкой! Я просил просто быть рядом. Верить. Как ты верила.
Он замолчал, уставился в темноту за окном. Марина допила вино, поставила бокал на стол. В голове шумело — то ли от выпитого, то ли от его слов.
— Зачем ты мне это сейчас говоришь? — спросила она. — Что это меняет?
— Не знаю. Может, ничего. Может, я просто хочу, чтобы ты знала. Чтобы не думала, что я ушел, потому что ты была плохой. Ты была лучшей. Просто я был трусом.
Марина молчала долго. Слишком долго. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе, и думала о том, что все эти годы она носила в себе обиду, а оказывается, можно было носить жалость. Жалость к нему, к этому большому ребенку, который так и не вырос.
— А что сейчас? — спросила она наконец. — Сейчас ты перестал бояться?
Саша посмотрел на нее, и в глазах его мелькнуло что-то, от чего у Марины перехватило дыхание.
— Сейчас мне терять нечего. Ирка меня выгнала. Деньги на карте разблокировала, но это не надолго. Она злая, она потом опять заблокирует. Я даже не знаю, пустит ли она меня обратно. Может, это конец.
— А ты хочешь обратно?
Он не ответил сразу. Встал, подошел к окну, уперся ладонями в подоконник.
— Не знаю. Я уже ничего не знаю. Я привык к ней. К нашему дому, к ее ворчанию, к тому, что она есть. А с другой стороны... когда я здесь, с тобой, я будто вспоминаю, каким я был. Каким хотел быть. Ты на меня так смотришь, как тогда. Без осуждения. Просто смотришь.
Марина встала, подошла к нему. Встала рядом, тоже глядя в окно. За стеклом было пусто и темно, только редкие огни в далеких домах.
— Я на тебя смотрю и вижу чужого человека, — сказала она тихо. — Который когда-то был моим мужем. Который ушел и разбил мне сердце. Я не могу смотреть на тебя по-другому, Саша. Слишком много всего было.
Он повернулся к ней. Они стояли близко, очень близко. Марина чувствовала его дыхание, его запах — все тот же, смесь табака и красок.
— А если я попрошу прощения? — спросил он шепотом. — Если я скажу, что все эти годы жалел? Что только сейчас понял, какую ошибку совершил?
— Это ничего не изменит.
— Изменит. Для меня изменит.
Он протянул руку и коснулся ее лица. Ладонь была теплой, шершавой, с мозолями от карандаша. Марина замерла. Надо было отстраниться, отойти, сказать что-то резкое. Но тело не слушалось. Десять лет одиночества, десять лет работы, десять лет пустой квартиры — все это давило на плечи, и его прикосновение было как глоток воздуха.
— Не надо, — выдохнула она. — Саша, не надо.
— Я ничего не делаю. Я просто рядом. Можно просто постоять рядом?
Они стояли у окна, и Марина чувствовала, как тает защита, которую она строила годами. Как глупость, слабость, старая боль застилают глаза. Она уже почти забыла, что он чужой муж, что завтра он уйдет, что у него есть Ирина, которая ждет и просит прощения.
— Садись, — сказала она хрипло. — Давай еще вина выпьем. Только не подходи близко.
Он послушно отошел, сел за стол. Марина налила себе еще, ему тоже налила, хотя он не просил. Выпила залпом, обжигая горло кислотой.
— Расскажи про Ирку, — попросила она, чтобы заполнить тишину. — Какая она?
Саша пожал плечами.
— Обычная. Работает в банке, начальница отдела. Командовать любит. Дома все должно быть по ее правилам. Полочки, салфеточки, график уборки. Она меня пыталась дисциплинировать. Говорила: если каждый день писать по часу, а остальное время работать, то и карьера будет, и деньги. А я так не могу. Я могу сутки писать, а потом три дня лежать и смотреть в потолок. Она не понимает.
— Ты по-прежнему не продаешь картины?
— Продаю. Иногда. Но это не те деньги, которые она ждет. Пара тысяч туда-сюда. А ей нужно, чтобы на машину хватало, на отдых за границей. Я не потяну.
Марина смотрела на него и видела, что он не изменился. Все тот же максималист, все тот же непризнанный гений, который ждет, что мир упадет к его ногам. Ирина, видимо, устала ждать.
— А ты пробовал искать нормальную работу? Хотя бы на полдня?
Он дернулся, будто его ударили.
— Ты тоже начинаешь? Я думал, ты поймешь. Нормальная работа — это конец для художника. Это убить в себе все живое.
— Или это научиться жить в реальном мире, — возразила Марина. — Я тоже хотела быть поэтом в юности. Стихи писала. А потом поняла, что на стихи не проживешь. Пошла в бухгалтеры. И ничего, не умерла.
— Ты сильная. Ты всегда была сильной. А я слабый. Я без своего искусства — ноль.
Он говорил это с такой горечью, что Марине стало его жалко. По-настоящему жалко, как ребенка, который не может справиться с жизнью.
— Ты не ноль, — сказала она мягче. — Ты просто другой. Тебе нужна была женщина, которая примет тебя любым. Которая будет кормить, поить и ждать, пока ты творишь. И не просить денег. Но таких не бывает, Саша. Или бывают, но они быстро выгорают. Как я выгорела.
— Прости меня, — повторил он. — За все прости. За ту боль, за те годы. Если бы можно было вернуть...
— Нельзя.
Они сидели в полумраке, и вино заканчивалось. Марина чувствовала, что пьяна, но пьяна как-то странно — голова работала ясно, а тело стало ватным, расслабленным. Саша говорил и говорил, перескакивая с темы на тему, вспоминал их молодость, их ссоры, их примирения. И в какой-то момент Марина поймала себя на том, что улыбается.
— Помнишь, как ты первый раз пришел ко мне знакомиться с родителями? — спросила она. — Ты надел единственный пиджак, и он был в краске, а ты не заметил. Мама потом полгода вспоминала, какой ты непутевый.
— А твой отец сказал: «С таким зятем пропадете». И ведь прав оказался, — Саша усмехнулся, но усмешка вышла горькой.
— Он не про то говорил. Он говорил, что ты не приспособлен к жизни. И был прав. Но я тебя не за приспособленность любила.
— А за что?
Марина задумалась. Вопрос был сложный. За что она его любила? За глаза? За улыбку? За то, как он смотрел на свои картины, будто на живых детей?
— За то, что ты живой, — сказала она наконец. — Настоящий. Не как все эти офисные, которые только и умеют, что отчеты писать. Ты умел мечтать. И меня учил.
— А теперь не учу?
— Теперь ты устал. И я устала.
Повисла тишина. Тяжелая, густая. Саша смотрел на нее, и в его взгляде было что-то такое, отчего у Марины перехватывало дыхание.
— Можно я тебя обниму? — спросил он тихо. — Просто обниму. По-дружески.
Надо было сказать нет. Надо было встать и уйти. Но она кивнула.
Он подошел, сел рядом на корточки, обнял ее за плечи. Марина уткнулась лицом ему в шею и замерла. Пахло от него все так же — табаком, красками, чем-то родным до боли. И вдруг она поняла, что плачет. Слезы текли сами, беззвучно, по щекам, капали на его футболку.
— Тише, тише, — шептал он, гладя ее по спине. — Ну чего ты? Я же рядом. Я здесь.
— Ты уйдешь завтра, — всхлипнула она. — Ты всегда уходишь.
— Не уйду. Сегодня не уйду. Сегодня я с тобой.
Он говорил что-то еще, успокаивал, баюкал, как ребенка. А Марина плакала и не могла остановиться. Плакала по той девчонке, которая верила в чудо, по тем годам, которые потратила на ожидание, по себе нынешней, одинокой и сильной, которая забыла, как это — плакать на чьем-то плече.
Так они и сидели: она на стуле, он на корточках, обнявшись, в темной кухне, где горел только свет над плитой. И время остановилось.
Вдруг резко, пронзительно зазвонил телефон. Марина вздрогнула, отпрянула. Звонок шел из комнаты, от ее телефона, который она оставила на столе. Кто в час ночи? Она встала, шатаясь, пошла на звук. Взяла трубку, не глядя на экран.
— Алло?
— Марина, это Ирина. Жена Саши. Извини, что поздно. Он у тебя?
Голос в трубке был ледяной, спокойный, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.
Марина замерла. Сердце ухнуло вниз.
— Ирина... — начала она.
— Он у тебя, я знаю. Я звонила ему, он не берет. А ты всегда была у него запасным вариантом. Скажи ему: пусть вернет серьги. Мои бабушкины серьги, золотые, с изумрудами. Он их взял перед уходом, сказал, для вдохновения. Вранье, конечно. Просто украл. Так и передай. Если не вернет, я завтра пишу заявление в полицию.
— Какие серьги? — Марина ничего не понимала. Голова была тяжелой, мысли путались.
— Ты скажи ему — он поймет. И еще, Марина. Ты его не жалей. Он этого не стоит. Поверь мне, я знаю.
В трубке пошли гудки.
Марина стояла посреди комнаты с телефоном в руке и смотрела на экран. Потом медленно повернулась. В дверях кухни стоял Саша. Лицо его было белым даже в полумраке.
— Кто звонил? — спросил он, хотя по лицу было видно — догадался.
Марина смотрела на него и видела вдруг не бывшего мужа, не несчастного гения, а чужого, опасного человека. Ирина сказала: украл. Сказала: серьги. Сказала: заявление в полицию.
— Ирина, — ответила Марина, и голос ее звучал глухо, будто издалека. — Она сказала, что ты украл у нее серьги. Фамильные.
Саша дернулся, шагнул к ней.
— Это не кража! Она сама дала! На время! Для натуры! Мне нужен был блеск, понимаешь? Я хотел написать натюрморт, а у меня ничего подходящего не было. Она знала, она разрешила!
— Она сказала, что не разрешала.
— Она врет! Она всегда врет, когда злится! Хочет меня наказать, вот и придумала!
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри все холодеет. Она вспомнила, как он вчера пришел с одной сумкой. Как сказал, что не успел собрать краски. Как сегодня покупал продукты на карту, которую Ирина разблокировала. А серьги? Где серьги?
— Покажи сумку, — сказала она тихо.
— Что?
— Покажи, что у тебя в сумке. Там серьги?
Саша отступил на шаг. Глаза его забегали.
— Ты мне не веришь?
— Я хочу увидеть.
— Марина, это унизительно! Я тебе клянусь, я не вор!
— Тогда покажи.
Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в три шага и пропасть в десять лет. Марина смотрела на него и вдруг поняла, что не знает этого человека. Совсем не знает. Тот мальчик, который рисовал в подвале и боялся ее разочаровать, — где он? Перед ней стоял чужой мужчина с затравленным взглядом.
Саша молчал долго. Потом опустил плечи.
— Они в сумке, — сказал он тихо. — Я взял. Для натюрморта. Честно. Я хотел вернуть. Просто не успел. Мы поссорились, я ушел, а они остались у меня. Я не крал, Марин. Я взял попользоваться.
Марина закрыла глаза. Вино ударило в голову, и все вокруг поплыло. Она села на край кровати, потому что ноги перестали держать.
— Ты понимаешь, что это называется кража? Если без спроса. Если хозяйка против.
— Но я же не чужой! Я муж! У нас общее имущество!
— Нет у вас общего имущества. Это её бабушкины серьги, её личные. Ты не имел права.
Он подошел, сел рядом. Попытался взять за руку, но Марина отдернула ладонь.
— Прости. Я дурак. Я не подумал. Просто увидел их в шкатулке, они так красиво блестели, и подумал: вот оно, то, что мне нужно для натюрморта. Я не хотел зла.
— Ты никогда не хочешь зла, — горько сказала Марина. — Ты просто хочешь, чтобы мир крутился вокруг тебя. И плевать, кому делаешь больно. Ирке, мне, всем.
Он молчал. Опустил голову, ссутулился. И в этот момент он был так жалок, что Марине захотелось его ударить. Или обнять. Она не знала, что сильнее.
— Ложись спать, — сказала она устало. — Завтра разберемся. Завтра ты поедешь к ней и вернешь серьги. Или в полицию. Выбирай сам.
Она встала, прошла мимо него в ванную. Заперлась, включила воду, умылась ледяной. В зеркало на нее смотрело бледное, заплаканное лицо с красными глазами.
«Дура, — сказала она себе. — Старая дура. Опять повелась. Опять поверила».
Из-за двери доносились шаги. Саша ходил по комнате, не решаясь войти в ванную. Потом шаги стихли. Марина выключила воду, прислушалась. Тишина. Она открыла дверь, выглянула. В комнате никого. На кухне горел свет. Она пошла туда.
Саша сидел за столом, положив голову на руки, и молчал. Перед ним стояла початая бутылка вина, но он не пил. Просто сидел.
— Иди спать, — повторила Марина. — Завтра трудный день.
Он поднял на нее глаза. В них была такая тоска, что у Марины сжалось сердце.
— Ты меня выгонишь? — спросил он тихо.
— Не знаю. Завтра решу.
Она развернулась и ушла в спальню. Заперла дверь. Легла, уставилась в потолок. Сон не шел. Где-то за стеной тихо скрипел диван — Саша ворочался. Марина лежала и думала о том, что утром ей придется сделать выбор. Выбор, который определит все. И от этого выбора кружилась голова.
Марина не сомкнула глаз до самого утра. Лежала на спине, глядя в потолок, и слушала, как за стеной ворочается Саша. Диван скрипел каждые полчаса, будто он тоже не спал. В голове крутились обрывки ночного разговора, Иринин ледяной голос в трубке, Сашино лицо, когда он сказал про серьги. «Для натуры». Господи, какой же он дурак. Или не дурак, а вор? Где проходит эта грань?
Под утро она задремала, но сон был тревожным, рваным. Ей снилось, что она идет по длинному коридору, а в конце стоит Саша с той самой сумкой в руках. Он улыбается и манит ее к себе. А когда она подходит ближе, из сумки начинает сыпаться золото, изумруды, какие-то блестящие камни, и все это падает к ногам, заваливает пол, и она тонет в этом блеске, задыхается.
Проснулась от собственного крика. Села на кровати, прижимая руку к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет. За окном уже было светло, солнце пробивалось сквозь шторы, рисовало золотые полосы на полу. Марина посмотрела на часы — половина девятого. Она проспала.
Встала, накинула халат, вышла в коридор. В квартире было тихо. Слишком тихо. Она заглянула в комнату — диван был пуст, постельное белье аккуратно сложено стопкой на краю. Саши не было. Марина почувствовала, как внутри все оборвалось. Ушел. Не попрощавшись. Забрал сумку и ушел, оставив ее разбираться с Ириной и с этим дурацким воровством.
Она прошла на кухню, чтобы налить воды, и замерла на пороге. Саша сидел за столом. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, а сам он смотрел в одну точку на стене. Услышав шаги, поднял голову. Глаза красные, под ними темные круги, лицо серое. Видно было, что он тоже не спал.
— Ты здесь, — выдохнула Марина.
— А где мне быть? — голос у него был хриплый, простуженный. — Ты же сказала, утром решим. Вот я сижу и жду решения.
Марина прошла к плите, поставила чайник. Руки дрожали. Надо было собраться, взять себя в руки. Она чувствовала, что сегодня все решится. Окончательно.
— Кофе будешь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Давай.
Она сварила кофе. Делала все медленно, тщательно, чтобы успокоиться. Достала чашки, налила, поставила одну перед ним, вторую взяла себе. Села напротив. Саша смотрел на нее и ждал.
— Где серьги? — спросила Марина без предисловий.
Он дернулся, будто от удара.
— В сумке. Я же сказал.
— Покажи.
— Марин...
— Покажи. Я хочу видеть.
Он встал, вышел в коридор, принес сумку. Поставил на пол, расстегнул молнию. Марина заглянула внутрь. Сверху лежали какие-то вещи — футболка, джинсы, бритвенный станок. Он запустил руку глубже, покопался и вытащил маленький бархатный мешочек, темно-бордовый, с вышивкой. Протянул ей.
Марина взяла мешочек, развязала тесемки. На ладонь выкатились серьги. Старое золото, чуть тусклое, с крупными изумрудами темно-зеленого цвета, в окружении мелких бриллиантиков. Тяжелые, явно старинной работы. Такие могли принадлежать только очень состоятельной семье, передаваться по наследству.
— Красивые, — сказала она тихо.
— Я поэтому и взял. Они фактурные. Свет так играет в камнях, что писать можно бесконечно. Я хотел натюрморт с ними и с хрусталем. Представляешь? Старое золото, прозрачный хрусталь, зеленый бархат... Это же готовая картина.
Марина сжала серьги в кулаке. Золото приятно холодило ладонь.
— Ты понимаешь, что это не твое? Что это память? Что для Ирины это может быть дороже любых денег?
Саша опустил глаза.
— Я понимаю. Но я не воровал. Честно. Я просто взял попользоваться. Думал, она не заметит. А если заметит, скажу, что для работы. Она же знает, что мне иногда нужны необычные вещи для натуры. Раньше давала.
— Раньше, — повторила Марина. — А сейчас вы поссорились. И она решила, что ты украл.
— Она всегда так решает. Сначала орет, потом думает. Я привык.
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость. Спокойная, холодная злость, которую она копила годами. Он сидел перед ней, жалкий, несчастный, с красными глазами, и все равно не понимал. Не понимал, что дело не в серьгах. Дело в нем самом.
— Слушай меня внимательно, — сказала она, и голос ее зазвучал жестко, как никогда. — Сейчас ты возьмешь эти серьги, положишь обратно в мешочек, поедешь к Ирине и вернешь их. Лично в руки. Извинишься. Скажешь, что был дураком. Что не подумал. Что хотел как лучше. Понял?
Саша поднял на нее глаза. В них мелькнуло что-то похожее на надежду.
— Ты думаешь, она простит?
— Не знаю. Но попытаться надо. Если ты не вернешь их сам, она вызовет полицию. И тогда у тебя будут проблемы. Большие. Ты этого хочешь?
— Нет.
— Тогда делай, как я сказала.
Он кивнул, взял мешочек, спрятал обратно в сумку. Марина следила за ним и думала о том, как легко им манипулировать. Всегда было легко. Скажи ему, что делать, распиши по шагам — и он пойдет. Как ребенок. А Ирина, наверное, устала быть ему мамкой.
— Я поеду сегодня, — сказал он. — Только умоюсь и соберусь.
— Поедешь. Но сначала мы поговорим.
Он замер.
— О чем?
Марина встала, подошла к окну. Солнце уже поднялось выше, и его лучи заливали кухню золотым светом. Она смотрела на улицу, на прохожих, которые спешили по своим делам, и собиралась с мыслями.
— Ты вчера говорил, что боялся меня разочаровать. Что ушел, потому что я слишком в тебя верила. Это правда?
— Правда.
— А ты знаешь, почему я в тебя верила?
Он молчал. Марина обернулась. Саша стоял посреди кухни, сжимая в руках сумку, и смотрел на нее.
— Я в тебя верила, потому что ты был талантлив. По-настоящему. Твои ранние вещи, те, что ты писал в подвале, они были живые. В них было что-то такое, что цепляло за душу. Я не врала, когда говорила, что ты гений. Я так думала.
— А сейчас? — спросил он тихо.
— А сейчас я не знаю. Ты столько лет потратил на то, чтобы доказывать Ирине, что ты художник, что, кажется, забыл, зачем тебе это нужно. Ты рисуешь, потому что не можешь не рисовать, или потому что это твой способ убежать от реальности?
Он дернулся, будто его ударили.
— Это жестоко.
— Это правда. Ты пришел ко мне, потому что тебе было плохо. Потому что Ирина тебя выгнала. А я тебя приютила. И что я вижу? Ты украл у жены фамильные драгоценности, врешь мне в глаза и жалеешь себя. Саша, ты взрослый мужчина. Когда ты повзрослеешь?
Он молчал. Лицо его стало каменным.
— Я не вор, — повторил он глухо.
— А кто ты?
— Я художник.
— Художник, — усмехнулась Марина. — Знаешь, художники бывают разными. Бывают те, кто пишет и продает. Бывают те, кто пишет в стол. Бывают те, кто использует других, чтобы писать. А бывают те, кто просто прикрывается искусством, чтобы ничего не делать и ни за что не отвечать. Ты кто?
Саша шагнул к ней. Глаза его горели.
— Ты не смеешь так говорить. Ты не знаешь, через что я прошел. Ты не знаешь, как тяжело пробиваться в этом мире, где всем нужны только деньги и понты. Я пытался, я старался, но у меня не получилось. Это не моя вина.
— А чья? Моя? Иринина? Родителей? Мира?
— Ты не понимаешь.
— Я все понимаю. Я понимаю, что ты уже не мальчик, а до сих пор ищешь, кто бы тебя пожалел. Я понимаю, что ты привык, чтобы тебя спасали. Сначала я спасала, потом Ирина. А ты просто плыл по течению и делал вид, что творишь.
Он замер. Смотрел на нее так, будто видел впервые.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он шепотом.
— Затем, что кто-то должен тебе это сказать. Наконец-то. Ты думаешь, я тебя ненавижу? Нет. Я тебя жалею. И это хуже ненависти.
Она отвернулась к окну, чтобы не видеть его лица. За стеклом жизнь шла своим чередом. Женщина везла коляску с ребенком, старик выгуливал собаку, молодой парень курил на скамейке, глядя в телефон. Нормальная жизнь. Та, в которой люди решают свои проблемы, а не убегают от них.
— Я копил тебе на выставку, — сказала Марина тихо, не оборачиваясь. — Ты знал?
За спиной было молчание. Потом шорох — кажется, он сел на стул.
— Что?
— Я копила тебе на выставку. Два года. Работала на двух работах, отказывала себе во всем. Ты думал, я просто трудоголик? Нет. Я хотела, чтобы у тебя была нормальная выставка, не в подвале, а в настоящей галерее. Я уже договорилась с одним человеком, он согласился посмотреть твои работы. Осталось только заплатить за аренду зала.
Саша молчал. Марина слышала его дыхание за спиной.
— А ты ушел к Ирине за месяц до того, как я собрала нужную сумму. Просто собрал сумку и ушел. Даже не спросил, почему я так много работаю. Даже не поинтересовался.
Она обернулась. Саша сидел за столом, вцепившись руками в край, и смотрел на нее. Лицо его было белым, как бумага.
— Ты врешь, — сказал он хрипло.
— Не вру. У меня сохранились документы. Договор с галереей, который я так и не подписала. Лежат в ящике стола. Можешь посмотреть.
Он молчал. Долго, очень долго. Потом закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Марина смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости. Только пустоту.
— Прости, — прошептал он сквозь пальцы. — Господи, прости меня. Я не знал.
— Конечно, не знал. Ты никогда не знал. Ты никогда не спрашивал. Тебе было все равно, чем я живу, о чем думаю, что чувствую. Ты был занят собой. Своим величием. Своей болью.
Он поднял на нее мокрые глаза.
— Я был дурак.
— Был? — усмехнулась Марина. — А сейчас? Ты пришел ко мне, потому что тебя выгнала жена. Ты украл у нее серьги. Ты врешь мне про вдохновение. Ты до сих пор не позвонил Ирине, хотя она ждет. Ты сидишь на моей кухне и пьешь мой кофе, который я сварила. И ты думаешь, что ты изменился?
Он молчал. Опустил голову, ссутулился. Стал маленьким и жалким.
— Я не знаю, как это исправить, — сказал он тихо.
— Никак. Прошлое не исправить. Можно только будущее попробовать не испортить. Поезжай к Ирине. Верни серьги. Извинись. Попытайся сохранить семью, если она тебе нужна. И перестань уже жалеть себя. Никто тебя не пожалеет, Саша. Только ты сам.
Она подошла к столу, взяла свою чашку с остывшим кофе, вылила в раковину. Поставила чашку в мойку.
— Я сейчас пойду работать. Мне отчет сдавать. А ты собирайся и уезжай. Сегодня. Я не могу больше.
Она пошла к двери, но на пороге остановилась. Обернулась. Саша сидел все там же, не двигаясь.
— И еще, — сказала она. — Тот альбом с твоими эскизами, который я хранила десять лет. Он в ящике стола. Заберешь его с собой. Мне он больше не нужен.
Она вышла, оставив его одного на кухне.
В комнате Марина села за стол, включила ноутбук. Экран засветился, открылся отчет, но строчки прыгали перед глазами. Она смотрела на цифры и не видела их. В ушах стоял Сашин голос: «Прости, я не знал». А если бы знал? Что бы изменилось? Остался бы он с ней из благодарности? Из жалости? Это было бы еще хуже.
Она проработала часа два, не отрываясь от монитора. Цифры наконец-то улеглись в голове, отчет пошел к завершению. За стеной было тихо. Марина думала, что Саша, наверное, собирается, упаковывает сумку, готовится к отъезду. И от этой мысли было пусто и горько одновременно.
Ближе к полудню она услышала шаги. Саша вошел в комнату, остановился на пороге. Он был одет, в руках держал сумку.
— Я поехал, — сказал он тихо.
Марина подняла голову.
— Позвони потом, скажи, как все прошло. Или не звони. Как хочешь.
Он кивнул. Помялся на пороге, будто хотел что-то добавить, но не решался.
— Альбом я взял, — сказал он наконец. — Спасибо, что хранила.
— Не за что.
— Марин...
— Что?
Он смотрел на нее долгим взглядом. В глазах его было столько всего, что Марина отвела взгляд первой.
— Ничего. Просто... будь счастлива. Ты заслуживаешь.
Он развернулся и вышел. Хлопнула входная дверь. Шаги в подъезде стихли. Марина осталась одна.
Она сидела, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не любовь. Не жалость. А что-то другое, чему нет названия. Может быть, привычка. Десять лет она жила с мыслью о нем, с обидой, с болью. А теперь он ушел, и вместе с ним уходила и боль. И становилось пусто.
Она встала, подошла к окну. Внизу, во дворе, мелькнула его фигура. Саша шел к остановке, неся в руках ту самую старую сумку. Не обернулся. Не посмотрел на ее окна. Просто шел, сутулый, уставший, и таял в толпе.
Марина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом вернулась за стол. Отчет ждал. Жизнь ждала. И надо было как-то жить дальше.
Она взяла телефон, чтобы выключить звук, и увидела значок пропущенного вызова. Ирина. Звонила полчаса назад. Марина замерла. Потом, не думая, нажала перезвонить.
— Алло? — голос Ирины звучал настороженно.
— Это Марина. Вы звонили.
Пауза. Потом Ирина заговорила быстро, сбивчиво:
— Он у тебя еще? Саша?
— Только что ушел. К тебе поехал. С серьгами.
— С какими серьгами?
Марина опешила.
— С вашими. С бабушкиными. Он их везет вернуть.
В трубке повисло молчание. Долгое, тяжелое.
— Какие серьги? — переспросила Ирина, и голос ее дрогнул. — Я ему никаких серег не давала. И бабушкиных у меня нет. Они пропали пять лет назад. Я думала, потеряла. Ты что, нашла их?
Марина медленно опустилась на стул. Мир вокруг покачнулся.
— Ирина, — сказала она тихо. — Саша сказал, что взял их у вас перед уходом. Для натуры. Вы же звонили вчера, говорили про серьги.
— Я вчера не звонила. Я вчера вообще телефон разбила, в сердцах об стену. До сих пор без связи. Марина, ты чего? Какие серьги? Какая полиция?
Марина смотрела на стену и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Звонок вчера ночью. Ледяной голос. Ирина, которая требует вернуть серьги. А сейчас Ирина говорит, что не звонила. Что серьги пропали пять лет назад.
— Ирина, — выдохнула она. — Скажите, у вас есть сестра? Или подруга, которая могла бы пошутить?
— Нет у меня никого. Я одна. Марин, что происходит? Ты меня пугаешь.
Марина закрыла глаза. Перед глазами встало Сашино лицо, когда она сказала ему про звонок. Его испуг. Его оправдания. Его «она врет, когда злится». А Ирина не злилась. И не звонила. И серьги пропали пять лет назад.
— Ирина, — сказала Марина медленно. — Я перезвоню вам позже. Извините.
Она отключилась и сидела неподвижно, глядя в одну точку. В голове билась одна мысль: кто звонил вчера? Кто говорил ледяным голосом, требуя вернуть серьги? Кто знал про них? Кто хотел, чтобы Марина думала, что Саша вор?
И вдруг она поняла. Поняла все. И от этого понимания стало холодно, как в проруби.
Саша сам это сделал. Не было никакого звонка от Ирины. Был Саша. Он каким-то образом — может, записал голос, может, нашел сообщницу — разыграл этот спектакль. Чтобы Марина поверила, что он в опасности. Чтобы она его пожалела. Чтобы осталась с ним еще на одну ночь. Или чтобы у него был повод не уходить.
А может, это была проверка. Проверка, насколько она ему верит.
Марина вскочила, подбежала к окну. Во дворе было пусто. Саша ушел. Унес с собой серьги, которые, возможно, действительно украл пять лет назад. Унес ее доверчивость, ее жалость, ее глупость.
Она рванула к двери, на ходу хватая куртку. Выскочила в подъезд, побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Во двор вылетела, задыхаясь. Метнулась к остановке — пусто. К другой — автобус как раз отъезжал. В его окнах мелькнуло знакомое пальто.
— Саша! — закричала она, но голос сорвался. — Саша!
Автобус уехал. Марина осталась стоять посреди тротуара, тяжело дыша, сжимая в руках бесполезный телефон. Прохожие оборачивались, но ей было все равно.
Она смотрела вслед удаляющемуся автобусу и думала о том, что только что произошло. О том, как ловко он все провернул. Как сыграл на ее жалости, на ее старой боли, на ее одиночестве. И как она купилась. Опять.
Медленно, будто во сне, она пошла обратно к дому. Ноги не слушались, подкашивались. В голове шумело. Она поднялась в квартиру, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол.
Сидела в прихожей, глядя на свои ботинки, и чувствовала, как по щекам текут слезы. Злые, горькие слезы. Не по нему. По себе. По той дуре, которая до сих пор надеялась, что люди могут меняться. Что можно верить. Что можно открывать дверь бывшим мужьям и ждать чуда.
Чуда не случилось. Случилась подлость. И теперь надо было решать, что с этим делать. Идти в полицию? Молчать? Позвонить Ирине и рассказать правду?
Марина вытерла слезы рукавом куртки, которую так и не сняла. Достала телефон. Набрала Ирину.
— Ирина, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно вам кое-что рассказать. Про Сашу. Про серьги. И про то, что случилось сегодня ночью. Вы сможете встретиться?
— Могу, — после паузы ответила Ирина. — Где?
Марина назвала адрес кафе рядом с домом. Договорились через час. Она отключилась, поднялась с пола, сняла куртку. Подошла к зеркалу в прихожей. На нее смотрела женщина с опухшими глазами, растрепанными волосами и твердо сжатыми губами.
— Больше никогда, — сказала она своему отражению. — Никогда.
Она пошла в ванную умываться. Вода была ледяная, но это помогло. Щипало кожу, приводило в чувство. Марина смотрела на свое лицо в зеркале и понимала: сегодня она станет другой. Сегодня она перестанет быть жертвой. Сегодня она сделает то, что должна была сделать десять лет назад.
Она скажет правду. Всю правду. И пусть Саша сам выпутывается из той лжи, которую сплел. Она больше не будет его спасать. Хватит.
Кафе называлось «Уголок» и располагалось на первом этаже старого дома через дорогу от Марининой многоэтажки. Она заходила сюда редко, только когда было совсем лень готовить или когда встречалась с подругами. Сейчас внутри было пусто — будний день, середина дня, народ на работе. Марина выбрала столик у окна, чтобы видеть вход, и заказала чай. Руки все еще дрожали, хотя прошло уже полчаса после разговора с Ириной.
Она сидела и смотрела, как за окном идет обычная городская жизнь. Женщина с коляской, старушка с авоськой, парень на велосипеде. Все куда-то спешили, и только она сидела здесь, как в замедленной съемке, и ждала встречи с женой своего бывшего мужа. Абсурд. Если бы кто-то сказал ей год назад, что такое случится, она бы рассмеялась в лицо.
Ирина появилась через десять минут. Марина узнала ее сразу, хотя никогда раньше не видела вживую. Высокая, темноволосая, с короткой стрижкой, в строгом пальто серого цвета. Лицо красивое, но усталое, с плотно сжатыми губами и внимательными глазами. Она оглядела зал, увидела Марину и направилась к ее столику. Шла уверенно, с прямой спиной, но Марина заметила, как дрогнули ее пальцы, когда она сжимала ремешок сумки.
— Здравствуйте, — Ирина остановилась напротив. — Можно?
— Садитесь.
Ирина села, положила сумку на колени, огляделась. Подошел официант, она попросила черный кофе, покрепче. Когда он ушел, женщины посмотрели друг на друга. Взгляды были напряженными, изучающими.
— Спасибо, что согласились встретиться, — начала Марина. — Я понимаю, это странно.
— Это более чем странно, — Ирина говорила тихо, но в голосе чувствовалась сталь. — Мне муж изменял, насколько я знаю, но чтобы бывшая жена звала на встречу... это новое.
Марина усмехнулась.
— Изменял? Нет. Мы с Сашей не виделись десять лет. До позавчерашнего вечера.
Ирина подняла бровь.
— А позавчера он пришел к вам?
— Пришел. Сказал, что вы его выгнали после ссоры. Попросился переночевать.
— И вы пустили?
— Пустила. Глупо, да?
Ирина молчала, смотрела на нее. В глазах ее было что-то похожее на понимание.
— Не глупее, чем я вышла за него замуж, — сказала она наконец. — Рассказывайте.
Марина сделала глоток чая. Чай остыл и стал горьким, но она не заметила.
— Он прожил у меня два дня. Я думала, он просто переждет бурю и вернется к вам. А вчера ночью мне позвонили. Женский голос, назвался вами. Сказал, что Саша украл у вас серьги, бабушкины, золотые с изумрудами. И что если он не вернет, вы заявите в полицию.
Ирина слушала, не перебивая. Лицо ее становилось все более каменным.
— Я передала ему. Он признался, что серьги у него. Сказал, взял для натуры. Я заставила его пообещать, что он вернет их вам сегодня. Он ушел час назад. Сказал, едет к вам.
— Ко мне он не приехал, — тихо сказала Ирина.
— Я знаю. Я позвонила вам, и вы сказали, что не звонили вчера. Что серьги пропали пять лет назад.
Повисла долгая пауза. Официант принес кофе, поставил перед Ириной. Она не пошевелилась, только смотрела на темную жидкость в чашке.
— Пять лет назад, — повторила она медленно. — Я думала, потеряла. Обыскалась тогда. Даже в полицию хотела идти, но Саша отговорил. Сказал, найдутся, мол, не переживай. Я и успокоилась. А они, значит, у него были все это время.
Марина молчала. Что тут скажешь?
— Он вор, — сказала Ирина, и голос ее дрогнул впервые за весь разговор. — Мой муж — вор. Пять лет носил в мастерской мои фамильные серьги и молчал. А когда я его выгнала, взял их с собой. И вам соврал, что я разрешила.
— И ночью, — добавила Марина, — он сам разыграл этот звонок. Или нашел кого-то. Чтобы я поверила, что вы злитесь. Чтобы остаться у меня еще на день. Или чтобы проверить, верю ли я ему.
Ирина подняла на нее глаза. В них стояли слезы, но она не плакала, сдерживала изо всех сил.
— А вы верили?
— Верила. — Марина усмехнулась горько. — Я вообще дура. Десять лет назад верила, что он гений. Что он пробьется. Что любовь все победит. Потом верила, что он ушел, потому что я плохая. Потом верила, что он исправился. А он просто... он просто такой. Пустой внутри. Как барабан. Красиво звучит, а внутри ничего.
Ирина кивнула, медленно, будто соглашаясь с чем-то своим.
— Я тоже думала, что исправлю его. Что полюблю так сильно, что он изменится. Знаете, говорят же: за каждым великим мужчиной стоит великая женщина. Вот я и стояла. Стояла, стояла, а он даже не оборачивался. Все рисовал свои картинки, которые никому не нужны, и ныл, что его не понимают.
— А вы понимали?
— Пыталась. Честно пыталась. Ходила на его выставки, восхищалась, вешала его работы дома. А потом поняла: ему не нужно, чтобы я понимала. Ему нужно, чтобы я смотрела на него с восхищением и не просила денег. А денег просить приходилось, потому что на его продажи мы бы с голоду умерли.
Ирина взяла чашку, отпила кофе, поморщилась — обожглась.
— Я устала, Марина. Честно. Я так устала быть мамкой взрослому мужику, что сил нет. И когда он вчера ушел, я даже обрадовалась. Думала, ну все, наконец-то одна. А он, оказывается, к вам пошел. К бывшей. Которая тоже его когда-то спасала.
Марина смотрела на нее и видела в ней себя. Себя десять лет назад. Только тогда она была моложе, наивнее и верила, что любовь все преодолеет. А Ирина уже не верила. Она просто устала.
— Что будем делать? — спросила Марина.
Ирина пожала плечами.
— Я не знаю. Заявление писать? Он же украл. Пять лет назад украл и молчал. Это срок.
— А вы хотите?
— Я хочу, чтобы он ответил. За все. За эти годы лжи, за мои слезы, за то, что я из-за него чуть с ума не сошла. Но... — она запнулась. — Но он же муж. Как я пойду в полицию на мужа?
— А как вы будете жить с вором?
Ирина промолчала. Отвернулась к окну. За стеклом все так же спешили люди, и их жизнь казалась такой простой и понятной.
— Вы его любите? — тихо спросила Марина.
— Не знаю. Наверное, уже нет. Привычка, наверное. Десять лет вместе. Пустота в доме, когда его нет. Но любить... любовь прошла года три назад. Осталась только усталость.
Марина кивнула. Она понимала это чувство. Когда-то она тоже дошла до этой точки — до пустоты, в которой нет ни любви, ни ненависти, только равнодушие.
— Мне кажется, — начала она медленно, — вы должны сами решить. Я не имею права советовать. Но если бы я была на вашем месте... я бы поговорила с ним. В последний раз. Без криков, без скандалов. Просто спросила: зачем? Зачем он это сделал? И посмотрела бы в глаза. А потом решила.
Ирина повернулась к ней. В глазах ее было удивление.
— Вы мудрая, — сказала она. — Я почему-то думала, вы будете злая. Что скажете: забирай его, он твой. Или что-то в этом духе.
— Я не злая, — усмехнулась Марина. — Я уставшая. И я уже прошла через все это. Через развод, через боль, через одиночество. Я знаю, каково это — когда тебя предают. И я не желаю вам такой же судьбы.
Ирина смотрела на нее долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — впервые за весь разговор. Улыбка была грустная, но искренняя.
— Спасибо, — сказала она. — Честно. Спасибо, что позвали. Что рассказали. Я поговорю с ним. А там посмотрим.
— Серьги у него. Он их вез, сказал, к вам. Значит, они при нем. Вы сможете забрать.
Ирина кивнула, допила кофе, встала.
— Мне пора. Спасибо за встречу. И... знаете, мне жаль, что мы не познакомились при других обстоятельствах. Вы хорошая.
— Вы тоже, — ответила Марина.
Они вышли из кафе вместе. На улице светило солнце, хотя уже было холодно по-осеннему. Ирина пошла в сторону остановки, Марина — к дому. У подъезда она обернулась. Ирина стояла на остановке, прямая, в своем сером пальто, и смотрела на дорогу. Ждала автобуса. Или решения своей судьбы.
Марина поднялась в квартиру. Там было пусто, тихо, но теперь эта тишина не давила, а успокаивала. Она прошла на кухню, убрала со стола, вымыла чашки. Потом зашла в комнату, села за стол. Отчет был почти готов, оставалось только проверить последние цифры. Она открыла файл и уставилась в экран.
Через час позвонил телефон. Марина посмотрела — Саша. Сбросила. Он позвонил снова. Опять сбросила. В третий раз она ответила.
— Что?
— Марин, я у Ирки, — голос его звучал испуганно. — Она знает. Она всё знает. Ты ей сказала?
— Сказала.
— Зачем? Ты понимаешь, что ты наделала? Она меня выгонит! Она в полицию хочет идти! Ты мне жизнь сломала!
Марина слушала его крик и чувствовала только усталость. Ни злости, ни обиды, ни желания оправдываться.
— Саша, — сказала она спокойно, когда он замолчал, чтобы перевести дыхание. — Ты сам сломал себе жизнь. Пять лет назад, когда украл серьги. Вчера, когда разыграл этот спектакль с телефонным звонком. И десять лет назад, когда ушел от меня, даже не спросив, почему я так много работаю. Я тут ни при чем.
Он молчал. Тяжело дышал в трубку.
— Ты не понимаешь, — выдавил он наконец. — Я люблю её. Я не хочу её терять.
— Тогда не надо было воровать.
— Я не вор! Я художник! Мне нужны были эти камни для света, для фактуры! Я бы вернул, честно! Просто время нужно было!
— Пять лет, Саша. Пять лет тебе было нужно. И ты молчал. И она плакала, что потеряла бабушкину память.
В трубке повисла тишина. Потом он всхлипнул. Марина закрыла глаза.
— Послушай меня, — сказала она тихо. — Сейчас ты пойдешь к ней и будешь говорить правду. Всю правду. Не про вдохновение, не про натуру, а про то, почему ты это сделал. И будешь просить прощения. Не для того, чтобы она тебя простила, а потому что ты правда виноват. А дальше... дальше как она решит.
— А если не простит?
— Значит, не судьба. Значит, получил по заслугам. Ты взрослый человек, Саша. Пора отвечать за свои поступки.
Он молчал долго. Потом выдохнул:
— Ты жестокая.
— Нет. Я справедливая. Иди. Делай, что должно.
Она отключилась и отложила телефон. Посидела минуту, глядя в стену. Потом встала, подошла к окну. За окном был все тот же двор, те же люди, та же жизнь. И в этой жизни больше не было места для Саши. Ни для него, ни для его проблем, ни для его драм.
Она открыла ящик стола. Там, под бумагами, лежал альбом. Тот самый, с его эскизами, который она хранила десять лет. Саша забрал его сегодня утром, но Марина вспомнила, что в ящике осталось еще кое-что. Она порылась и достала старую фотографию. Они вдвоем, молодые, счастливые, на его первой выставке в том самом подвале. Она в дешевом платье, он в свитере с оттянутыми локтями. Оба смеются, глядя в объектив.
Марина долго смотрела на фото. Потом разорвала его пополам. Еще пополам. И еще. Мелкие кусочки посыпались в мусорное ведро. Она вытерла руки и закрыла крышку.
Всё.
Две недели спустя
Марина сидела за своим столом и работала над новым отчетом. В окно светило бледное осеннее солнце, на диване лежал плед, в котором она любила заворачиваться по вечерам. Все было как всегда. И в то же время все было по-другому.
Телефон зазвонил. Марина посмотрела на экран — Ирина.
— Алло?
— Привет, — голос Ирины звучал устало, но спокойно. — Не отвлекаю?
— Нет, работаю. Что случилось?
— Ничего. Решила позвонить, сказать спасибо. И поделиться.
Марина отложила ручку, откинулась на спинку кресла.
— Слушаю.
— Мы разъехались, — сказала Ирина без долгих предисловий. — Я подала на развод. Он съехал в мастерскую, сказал, что будет там жить и творить. Серьги я забрала. Он отдал без спора. Сказал, что прощения не просит, потому что не считает себя виноватым, но если я так хочу, то он готов развестись.
— И как вы?
— Нормально. Странно, но нормально. Пусто в квартире, конечно. Но эта пустота лучше, чем та ложь, в которой я жила. Я даже спать стала лучше. И есть захотелось. Похудела за эти годы с ним, сил не было готовить, а теперь вот варю себе супы.
Марина улыбнулась.
— Рада за вас.
— А он... он, кажется, даже доволен. Говорит, теперь никто не мешает творить. Нашёл какую-то молодую, наверное, или только ищет. Не знаю. Мне уже все равно.
— Правильно.
Повисла пауза. Потом Ирина спросила:
— А вы как?
— Я? — Марина посмотрела в окно. — Я хорошо. Работаю. Живу. Вчера купила новые шторы, давно хотела. Себе.
— Себе — это главное, — сказала Ирина. — Знаете, я ведь раньше думала, что семья, муж — это смысл жизни. А теперь понимаю: смысл жизни — это ты сама. Если ты есть, то и всё остальное будет. А если тебя нет, то и муж не поможет.
— Это точно.
— Ладно, — Ирина вздохнула. — Созвонимся как-нибудь. Может, чай попьем вместе? Без всяких мужей.
— Давайте. Я за.
Они попрощались. Марина положила телефон на стол и посмотрела на монитор. Отчет мигал курсором, ждал продолжения. Она взялась за мышку и вдруг замерла. Взгляд ее упал на мусорное ведро под столом. Оно было пустое, чистое, с новым пакетом. Марина вспомнила, как две недели назад выбросила туда разорванную фотографию. И альбом, который Саша забыл, когда уходил в спешке. Она нашла его через день на диване и без колебаний отправила следом за фото.
Ведро было пусто. Как и её сердце. Пусто от него. Наконец-то.
Она улыбнулась и вернулась к работе. Цифры складывались легко, мысли текли ровно, и впереди был целый вечер, который она проведет так, как захочет сама. С книгой, с чаем, с тишиной. С собой.
В дверь позвонили. Марина вздрогнула, но сразу взяла себя в руки. Подошла к глазку. На лестничной клетке стоял курьер с коробкой. Она открыла.
— Марина? Вам заказ. Распишитесь.
Она расписалась, взяла коробку, закрыла дверь. На коробке значился обратный адрес какой-то галереи. Марина удивилась — она ничего не заказывала.
Открыла. Внутри лежала картина. Небольшая, в деревянной раме. Натюрморт: старинные серьги с изумрудами на темно-зеленом бархате, рядом хрустальный бокал, в котором играет свет. Написано было мастерски, живо, с душой. В углу подпись: «Александр. Марине — за всё».
Марина долго смотрела на картину. Потом аккуратно завернула ее обратно, положила в коробку, заклеила скотчем. Написала на коробке: «Возврат. Адресат неизвестен».
Вынесла в коридор, поставила у двери. Завтра отнесет на почту.
Она вернулась в комнату, села за стол. На мониторе мерцал курсор. За окном темнело. Марина включила лампу, и желтый круг света упал на бумаги.
Она работала. Жила. Дышала.
И это было главное.