— Максимка, что ты там прячешь? — Василиса с грустью смотрела на сына, ожидая его ответа.
— Ничего, мам, — мальчик замотал головой и попятился к открытому окну.
— Я устала от твоих выходок. Устала выслушивать от соседей и учителей о том, какой у меня невоспитанный сын.
Максимка отвернулся. Он итак знал, как сильно расстраивает мать постоянно, но ничего не мог с этим поделать: все привыкли сваливать на него вину, считать плохим, поэтому ему не оставалось выбора и просто соответствовать прилепившемуся к нему образу. Даже если он делал что-то хорошее, то почему-то никто этого не замечал. Он подождал, пока мама выйдет из комнаты и шмыгнул через открытое окно в сад. Ведь мама могла передумать и снова вернуться.
У Максима было укрытие в саду. Ещё в начале лета он оборудовал на крыше угольного сарая себе штаб. Забраться наверх было несложно благодаря близко стоящему забору. Сверху было видно огород, поле и покосившиеся кладбищенские кресты за облупившейся оградой. Картина была не из самых приятных, но Максим любил здесь не округу рассматривать, а мечтать в тишине. Он ложился на тёплый от солнца рубероид и закрывал глаза. В мечтах у него всё было хорошо: добрые улыбчивые люди, приветливая и не уставшая от жизни мама, интересующийся папа и бабушки с дедушками... Все живы-здоровы...
Правда, когда вечернее комарьё начинало покусывать руки и ноги, Максимка приходил в себя. Но сегодня он забрался на крышу с другой целью. На последнем уроке в сельской школе учительница пожелала им запоминающихся каникул и рассказала историю, как недавно дочь и сын поздравили её с днём рождения. Лицо учительницы сияло такой радостью, что было невозможно оторвать о него глаз. И Максим представил на её месте свою маму, как она также счастливо выглядит. Он давно не видел её счастливой... «Может, поэтому она постоянно ругалась, потому что нет радости в жизни?» – подумал Максимка, тяжело вздохнув и уронив под парту линейку.
Учительница сразу помрачнела и сделала ему замечание, будто он натворил нечто ужасное. Вот и решил Максим порадовать маму: сделать ей подарок своими руками и набрать в поле цветы. Несколько дней он ломал голову. Хотелось создать полезную вещь, которая пригодилась бы, а не отправилась на помойку. Ведь мама была практичной и в дом покупала только нужные вещи, а не безделушки. Да и покупала-то редко – экономила, потому что тяжело было растить ребёнка и тянуть на себе пьяницу-мужа.
Помог мальчику случай. Пришла мама после смены домой и пошла доить корову, которую Максим привёл с пастбища. Взяла мама с собой низенькую скамейку, а та сломалась в неподходящий момент. Доить ей пришлось сидя на перевёрнутом ведре. Так до скамейки несколько дней ни у кого руки не доходили. Подумал Максим, что сама судьба даёт ему шанс. Но ножки у скамейки сильно прогнили, так что выпиливать нужно было новые.
Когда мать застала сына в комнате, он как раз делал чертёж, который и спрятал за спину. Не хотел, испортить сюрприз, но испортил маме настроение ещё больше своей скрытностью. Пришлось доделывать чертёж на крыше угольного сарая, а затем нужно было придумать: откуда взять хорошую доску для распила и как незаметно пробраться в сарай с инструменами. Отец запретил Максимке и близко подходить к сараю после того, как он все гвозди новые вколотил в собачью будку. Мама долго не могла понять, почему собака перестала спать в будке, пока не сунула туда голову и не ахнула: внутри торчали острия штук тридцати длинных гвоздей. Папе пришлось потом повозиться: лёжа на земле, головой в будке, он выколачивал гвози и дергал их гвоздодёром, в перерывах осуждающе посматривая на сына.
Но это было в прошлом году, сейчас Максимка верил в свои силы, продумал каждый шаг и знал, что всё получится. Можно было оторвать доски от сарая в заброшенном соседском доме, только нехорошо это – воровать чужое, пусть и заброшенное. Так, если каждый себе по доске оторвёт, то ни от сарая, ни от дома не останется ниччего. Решил Максимка обратится к мужикам на лесопилке. Пришёл туда и скромно стоял в сторонке, пока на него не обратили внимания.
— Максим, ты чего тут трёшься? Стружка в глаза попадёт или балка на ноги свалится, а нас потом привлекут, что посторонние на территории, — подошёл к нему дядя Толик, крепкий мужчина средних лет. Когда-то они с Максимкиным отцом были лучшими друзьями, пока пути не разошлись.
— Дядь Толя, я по делу, — мальчик вытащил из-за пазухи помятый лист бумаги, порядком испачканный и порванный.
Робко протянув руку, Максим смотрел на пилорамщика.
— Да ты молоток! Кто тебя так чертежи научил делать? — громко воскликнул дядя Толя, похлопав мальчишку по плечу.
— Сам я.
— У тебя талант, вот что я скажу. А для чего тебе скамейка? Не для плохих дел, надеюсь? А то будешь к серванту приставлять и конфеты воровать.
— Нет, вы что! Мне для подарка... Маме... — сконфуженно ответил Максимка.
Дядю Толю это очень тронуло.
— Мужики! Мальцу поможем? — направился он к пилораме. — Притащите мне обрезки сосновых досок, что отложили для Иваныча. Для невысокой скамейки в коровник нужно.
Мужики засуетились, принесли доски, инструменты. Дядя Толя взял Максимку в оборот и показал поэтапно процесс изготовления скаймейки, привлекая его для несложных дел.
— Ух ты! — не сдержался Максимка, когда подарок был готов. — А пахнет как! Будто в баньке!
Мальчик гладил отшлифованную поверхность и улыбался, с благодарностью то и дело поднимая глаза на дядю Толю.
— Ты приходи, будешь учиться. У тебя талант, Максимка, — мужики попрощались с мальчиком и продолжили свою работу.
— Цветы матери в поле нарви! — услышал Максим наставление дяди Толи, когда уже мчался со скамеечкой к дому.
Мама была дома. Занималась готовкой и о чём-то тяжело вздыхала. Сын пропадал весь день где-то, по хозяйству дела не доделал: во дворе стояло ведро с водой, которое Максим не донёс до курятника. Услышав шаги в сенях, женщина обернулась: сын стоял на пороге и что-то снова прятал за спиной.
— Максим, раз отец на тебя влияния никакого не имеет, я сама тогда приложу руку. Она сняла со спинки стула отцовкий армейский ремень.
— Мам...
— Воруешь? Что у тебя за спиной? Я не потерплю в доме хулигана и вора!
— Нет, — он замотал испуганно головой и ринулся из комнаты, уронив букетик полевых цветов на пол.
Женщину будто парализовало. Она была недвижима, а в груди всё сжалось до болезненного состояния, и слёзы застряли горьким комком в горле: сын хотел её порадовать, а она на него с порога накинулась. И так стыдно стало, так нестерпимо горько от осознания того, что не доверяет она своему ребёнку.
Максимки не было до позднего вечера. Уже солнце спряталось за горизонтом, коров увели с пастбища, а мальчик спрятался за ивами у заросшего пруда и так просидел, плача от обиды. Мать тем временем завела корову в хлев и увидела новенькую скамеечку. Сердце ухнуло в груди и дыхание перехватило, кинулась женщина на улицу и зарыдала в голос.
— Максимка.... — вырвалось из истерзанной души.
А Максимка, сидя на берегу, словно услышал сердцем материнский возглас:
— Мамочка...
Бросился он к дому, где во дворе, повиснув на заборе, плакала его мама.
— Мамочка, ну что ты, не плачь, прости меня! — гладил её Максимка.
— Сыночка, это я виновата, я глупая. Слушала всех, впускала в свою душу плохое, а настоящее не разглядела в собственном ребёнке.
Они обнимались и разговаривали, пока первые звезды не рассыпались по небу серебристой крошкой...