Вечер за окном давно погас, а я всё сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Тишина в квартире после смерти мужа стала привычной, но иногда она давила так, что хотелось завыть. Два года прошло, а я всё никак не привыкну к тому, что не с кем словом перемолвиться. Только дочь Света и зять Сережа скрашивали моё одиночество, да и то в последнее время всё реже.
И тут телефон зажужжал, запрыгал по столу. На экране высветилось «Светик». Я обрадовалась, схватила трубку.
– Мам, ты не представляешь! – голос дочери звенел, как колокольчик. – Мы с Сережей дачу присмотрели! Старенький такой домик, но очень уютный. С печкой, с резными наличниками, прямо как в сказке.
Я невольно улыбнулась, вспомнив, как они с отцом когда-то мечтали о своей даче. Но улыбка быстро сползла.
– Погоди, Света. А где именно? В каком районе? Фундамент смотрели? Сырость в подполе есть?
– Ой, мам, ну начинается, – вздохнула дочь. – Всё мы посмотрели. Сережа разбирается, он у нас мужик.
– Мужик он, конечно, мужик, – сказала я осторожно, – но на старых домах глаз нужен намётанный. Твой отец всегда говорил: «Купишь дом – потом всю жизнь достраиваешься». Может, я съезжу, погляжу? У меня и инструмент кое-какой остался, и знакомый плотник есть.
– Мам, спасибо, не надо, – голос дочери стал твёрже. – Мы уже всё решили. Завтра едем подписывать договор.
– Как завтра? А оценка? А геодезия?
– Мам, хватит командовать! – в трубке послышались нотки, которые я называла «её папины». Когда-то она так же упрямо спорила с отцом, но тогда он мог её переубедить. А меня она слушать не хотела.
Я хотела сказать, что не командую, а предупреждаю, но в трубке что-то зашуршало, и раздался низкий голос зятя.
– Галина Петровна, – начал он без предисловий, – мы купили дачу без вашей помощи. И с остальным сами справимся. Хватит командовать!
Я даже опешила. Мы всегда жили дружно, помогали друг другу, и такой тон от Серёжи был неожиданным.
– Сережа, я вовсе не командую, я просто хочу, чтобы вы не вляпались в историю. На старых домах полно скрытых дефектов: гниль, плесень, печь может дымить…
– Мы всё проверили, – перебил он жёстко. – Сами. Своими глазами. Если нам понадобится совет, мы спросим. Но не у вас.
– У кого же? – вырвалось у меня.
Молчание. Потом Света снова взяла трубку, уже тише:
– Мам, ну пожалуйста, не обижайся. Мы правда сами. Сережа много читает, смотрит видео. Всё будет хорошо.
– Адрес-то хоть скажи, – попросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Мало ли что.
– Зачем тебе адрес? – насторожилась дочь. – Мы же просим не вмешиваться.
– Просто знать, где вы будете пропадать всё лето. Если что, я хоть пирожков привезу.
Света смягчилась:
– Ладно, скину в вотсапе. Но чур без проверок!
– Договорились, – соврала я.
Мы попрощались. Я положила телефон на стол и долго смотрела в темноту за окном. На душе было муторно. Конечно, я понимала, что дети выросли. Свете двадцать семь, Сереже тридцать, они самостоятельные. Но то, как они отмахивались от моих слов, как будто я старая наседка, которая несёт чепуху, – это обижало до слёз.
Я встала, налила себе свежего чаю. Вспомнила, как мы с мужем покупали первую квартиру, как облазили все углы, как он стучал по стенам, проверяя, нет ли пустот. «Намётанный глаз», – говорил он. А у Серехи глаз не намётанный, он электрик, а не строитель. И гордость у него больная: сын простых рабочих, всю жизнь доказывает, что он не лыком шит. Такие люди советов не принимают, даже самых дельных.
Я достала из ящика старенький блокнот, куда записывала все важные дела. На чистой странице вывела: «Дача Светы». Подожду недельку, думаю, а потом тихонько съезжу посмотрю. Не для того, чтобы командовать, а чтобы знать, чем помочь, если что. В конце концов, я мать. А мать имеет право знать, в каких условиях будет жить её внук.
Кирюше скоро два года. Если в доме сырость, ему нельзя. Аллергия, простуда – к чему эти риски? Но говорить об этом сейчас бесполезно – только разозлю их ещё больше.
Я закрыла блокнот и побрела в спальню. Засыпала с мыслью: «Зря они так. Ой зря».
Ровно через две недели я решилась. За это время Света звонила пару раз, но говорила коротко: устали, работаем, всё хорошо. Мне же становилось всё тревожнее. В голову лезли мысли про сырой подпол, про гнилые венцы, про печку, которая может рухнуть в любую минуту. Я понимала, что нарушаю их просьбу, но материнское сердце не унять.
Утро субботы выдалось ясным и тёплым. Я напекла пирожков с капустой, налила в бутылку домашней вишнёвой наливки, прихватила банку своих солёных огурцов – мало ли, может, проголодались. Адрес Света скинула, как и обещала, в сообщении: СНТ Берёзка, участок 47, посёлок Лесное. Я вышла из дома в половине восьмого, чтобы успеть на раннюю электричку.
Дорога заняла почти два часа. Сначала тряслась в вагоне, потом пересела на автобус, который петлял по просёлочным дорогам. Чем дальше мы уезжали от города, тем хуже становилась дорога. Автобус подпрыгивал на ямах, пассажиры чертыхались. Я смотрела в окно и думала: как они зимой тут будут выбираться? Дороги не чистят, наверное.
На остановке Лесное вышли всего несколько человек. Я огляделась: вокруг лес, пара магазинчиков с вывесками, и указатель на СНТ. Пошла пешком. Минут через двадцать показались первые участки. Дома здесь стояли старые, ещё с советских времён, но ухоженные. Где-то лаяли собаки, пахло дымом и скошенной травой.
Участок 47 я нашла сразу. Он находился в самом конце улицы, в низине, прямо у кромки леса. Красивый деревянный дом с резными наличниками, зелёная калитка. Свежая краска блестела на солнце. Я постояла немного, прислушиваясь. Из-за забора доносился стук молотка и голос Серёжи: он кому-то что-то объяснял, судя по интонации – Кирюше.
Я не стала заходить сразу. Обогнула участок со стороны леса, где был пустырь, и подобралась к забору сбоку. Оттуда, из-за кустов сирени, было хорошо видно дом и часть двора.
Серёжа стоял на крыльце и приколачивал перила. Рядом на траве сидел Кирюша, ковырялся палочкой в земле. Я улыбнулась, глядя на внука, но тут же нахмурилась. Крыльцо, новое, из свежих досок, уже выглядело странно. Доски, которые Серёжа прибивал, лежали неровно, края задирались, и между ними оставались щели. А краска на тех досках, что были прибиты раньше, пошла мелкими волнами, как будто дерево под ней вздулось.
Я перевела взгляд ниже. Фундамент под крыльцом был залит бетоном, но как-то наспех. Кое-где торчали куски арматуры, а в одном месте бетон отошёл от столбика, и в щель свободно пролезала мышь. Я замерла. Мыши – это полбеды. Если в подполье есть ходы, туда пойдёт холод, а зимой трубы замёрзнут.
Я обошла дом с другой стороны, насколько позволяли кусты. Окна были открыты, внутри кто-то ходил – наверное, Света наводила порядок. Я вглядывалась в стены. Сруб выглядел крепким, но в углах, у самой земли, я заметила тёмные пятна. То ли сырость, то ли плесень. С такого расстояния точно не разобрать.
И тут из-за забора соседнего участка выглянула пожилая женщина в платке и фартуке. Она внимательно посмотрела на меня, прищурившись.
– Вы к кому? – спросила она громко.
Я вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Подошла поближе к забору, улыбнулась:
– Здравствуйте. Я мать Светы, хозяйки этого дома. Вот, приехала проведать, а они, видно, заняты. Не хочу отвлекать.
– А-а, – протянула женщина, и её лицо смягчилось. – А я Зинаида Фёдоровна, соседка. Проходите, чего через забор-то глядеть? Я вас через свою калитку проведу.
– Да неудобно как-то, – замялась я.
– Ничего не неудобно, – махнула рукой соседка. – Пойдёмте, я вам тут всё расскажу. А то молодые-то наши, они ж ничего не знают, а мне молчать не велит совесть.
Она открыла калитку, и я прошла на её участок. Он был маленьким, но ухоженным: грядки с луком, морковкой, пара яблонь, теплица. Мы присели на лавочку у крыльца.
– Давно они тут? – спросила я.
– Недели три, как въехали, – ответила Зинаида Фёдоровна. – Шумные такие, весёлые. Зятя вашего Сережей звать, да?
– Да, – кивнула я.
– Мужик работящий, это видно. Целыми днями стучит, строгает. Но, милая моя, – соседка понизила голос, – я ж вижу, что он делает не так. Вы уж простите старуху, но язык мой – враг мой, а промолчать не могу.
– Говорите, пожалуйста, – попросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
– Крыльцо он залил прямо на землю, без подушки. А земля тут сырая, низина. Весной её подопрёт, и крыльцо поведёт. Оно уже повело, вы гляньте: доски волнами пошли. И подпол у них низкий. Я заглядывала, когда они первый раз топили, – дым от печи шёл, аж глаза режет. Печь старая, труба, видать, забита. Или развалилась.
– А они печника вызывали? – спросила я.
– Какое там! Сережа ваш сам полез на крышу, трубу кочергой чистил. Говорит, в интернете посмотрел. Может, и прочистил, но печь-то старая, ей ремонт нужен. А полы он стелет прямо на лаги, на бетон. А бетон этот ещё прежние хозяева залили, да так, тяп-ляп. Под ним земля сырая, мыши там гнёзда вьют. Скоро через щели попрут.
Я слушала, и сердце сжималось. Всё, о чём я предупреждала, сбывалось.
– Вы им говорили? – спросила я.
– А то! – всплеснула руками Зинаида Фёдоровна. – В первый же день сказала. Так Сережа ваш на меня так посмотрел, будто я враг народа. Мы, говорит, сами разберёмся, бабушка, вы не лезьте. А Света ваша только краснеет и молчит. Она, видать, мужа боится перечить.
– Не боится, – вздохнула я. – Просто любит и доверяет. А он у неё с характером. Если сказал сам – значит сам.
– Ну-ну, – покачала головой соседка. – Сами они, конечно. Только вот малыша жалко. Он у вас такой ладный, яблочко наливное. А в сыром доме расти – одни болячки.
Я кивнула. Кирюша как раз вышел из калитки и направился к нам, заметив меня. Он узнал бабушку, заулыбался и побежал, смешно переставляя пухлые ножки.
– Баба! Баба приехала! – закричал он.
Я присела, раскрыла объятия, и внук в них влетел. Крепкий, тёплый, пахнет молоком и травой. Я прижала его к себе и почувствовала, что глаза щиплет от слёз.
Тут и Света вышла на крыльцо. Увидела меня, и лицо её вытянулось.
– Мама? – сказала она растерянно. – Ты как здесь?
– Пирожков привезла, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – И наливочки. Думала, проведаю вас.
Света подошла, взяла у меня сумку, заглянула внутрь. Потом посмотрела на меня долгим взглядом и тихо спросила:
– Ты давно тут?
– Только что пришла, – соврала я. – С Зинаидой Фёдоровной вот познакомилась.
Соседка понятливо кивнула и ушла в дом, оставив нас вдвоём. Света молчала, кусала губы. Я видела, что она хочет что-то сказать, но не решается.
– Идём в дом, – наконец выдохнула она. – Сережа сейчас чайник поставит.
Мы пошли. Я перешагнула порог и сразу ощутила этот запах. Сырой подвал, который пытаются перебить краской и побелкой. В носу защипало.
– Света, – сказала я тихо, чтобы не услышал Серёжа. – Тут пахнет плесенью.
– Мам, не начинай, – одними губами ответила дочь. – Умоляю, не начинай.
В доме было душно. Окна открыты, но запах сырости висел в воздухе, смешиваясь с запахом свежей краски и стружки. Я прошла за Светой в комнату, которая должна была стать гостиной. Вдоль стен стояли мешки с цементом, на полу валялись инструменты, а в углу сиротливо притулился раскладной столик с двумя табуретками.
Серёжа поднялся с колен, отряхнул джинсы. Увидел меня, и лицо его стало каменным.
– Галина Петровна, – сказал он сухо. – Не ждали.
– Здравствуй, Серёжа, – ответила я как можно мягче. – Вот, пирожков привезла. Дай, думаю, проведаю.
– Мы же договаривались, – начал он, но Света перебила:
– Серёж, ну что ты в самом деле? Мама приехала, не выгонять же её. Давай чай пить.
Он посмотрел на неё, потом на меня, потом на Кирюшу, который уже тащил из сумки пирожок. Вздохнул, махнул рукой:
– Ладно. Проходите.
Я села на табуретку, огляделась. Печь в углу была старая, обмазанная глиной, но кое-где глина отвалилась, и виднелись трещины. Труба, уходящая в потолок, была закопчена до черноты. Света поставила чайник на электрическую плитку – видно, печь ещё не топили.
– Как живёте? – спросила я, принимая кружку.
– Нормально, – буркнул Серёжа. – Работаем.
– Крыльцо вот делаешь, молодец, – похвалила я осторожно. – Только, Серёж, я видела, доски покоробились. Может, снизу вода подступает?
Он резко поставил кружку на стол.
– Галина Петровна, мы уже обсуждали. Я сам знаю, что делаю.
– Я не сомневаюсь, – примирительно сказала я. – Но опыт подсказывает, что в низине надо делать отмостку, чтобы вода от фундамента уходила. А то весной подтопит.
– Весна ещё не завтра, – отрезал он. – Успеем.
Света сидела молча, теребила край фартука. Я поняла, что она нервничает.
– Света, – повернулась я к дочери, – а вы печь проверяли? Соседка сказала, дым идёт в комнату.
Света покраснела.
– Мам, ну что ты к соседке прислушиваешься? Она вечно ноет. Мы топили один раз, немного дыма было, но Серёжа трубу прочистил.
– Прочистил, – подтвердил Серёжа. – Всё нормально.
– А в подполе сырость? – не унималась я. – Вы заглядывали?
Серёжа встал. Глаза его сузились.
– Вы за этим приехали? Инспекцию проводить? Мы вам кто – дети малые? Мы за свои деньги купили этот дом, своими руками всё делаем. И не надо нас учить.
Я тоже встала. Во мне закипало раздражение, но я старалась его сдержать.
– Серёжа, я не учу. Я переживаю. Особенно за Кирюшу. Если в доме сырость и плесень, ему дышать этим нельзя. У него может быть аллергия, астма.
– Не будет никакой астмы, – отрезал он. – У нас всё по уму.
– По уму? – не выдержала я. – А почему тогда полы стелешь прямо на бетон без гидроизоляции? Почему лаги на землю положил? Почему крыльцо повело за две недели?
Серёжа побелел.
– Вы что, лазили по моему участку? Следили за мной?
– Я видела со стороны, – сказала я. – И соседка сказала.
– Ах соседка! – он усмехнулся. – Бабка старая, которая всю жизнь на огороде горбатится, а теперь будет мне советы давать? И вы туда же?
– Соседка дело говорит, – повысила я голос. – Она здесь тридцать лет живёт, все дома знает. Если она говорит, что здесь вода стоит, значит, стоит.
– Мама, хватит! – вмешалась Света. Она вскочила, глаза её блестели. – Мы тебя очень просили не приезжать без спроса. Ты приехала, мы тебя приняли, а ты опять начинаешь?
Я посмотрела на дочь. В её лице не было привычной мягкости, только раздражение и усталость.
– Света, я же добра хочу.
– Знаем мы это добро, – сказал Серёжа. – Добро, которое с указкой лезет. Вы нас за идиотов держите? Мы сами всё умеем. Я электрик со стажем, я любую проводку сделаю, стены возведу, крышу перестелю. А вы пришли и ну учить.
– Электрик – это одно, а строительство – другое, – попыталась я возразить.
– А в интернете всё есть! – отрезал он. – Я триста видео пересмотрел. Не глупее других.
Я замолчала. Поняла, что спорить бесполезно. Гордость в нём кипела через край.
Света подошла ко мне, взяла за руку:
– Мам, поехали, я тебя до автобуса провожу. Правда, не надо нам советов. Мы справимся. Если что – позовём.
Я посмотрела на неё. Она отводила глаза. Кирюша сидел на полу, жевал пирожок и не понимал, почему взрослые кричат.
– Ладно, – сказала я тихо. – Пойдём.
Мы вышли на крыльцо. Серёжа остался в доме, даже не попрощался. Света молча шла рядом. У калитки я остановилась.
– Света, ты хоть документы на дом проверяла? Вдруг там какие-то обременения?
– Мам, хватит! – всплеснула она руками. – Какие обременения? Мы у хозяев купили, они нормальные люди. Всё чисто.
– А долги за свет? За газ? Если участок старый, могли быть долги у прежних.
– Мы сверили счётчики, оплатили, – устало сказала дочь. – Всё хорошо.
– Света, – я взяла её за плечи, – послушай меня. Я не лезу в вашу жизнь, но если будет трудно – ты знаешь, я всегда помогу. Только скажи.
Она кивнула, но в глазах читалось: «Не будет трудно».
Я обняла её, поцеловала Кирюшу и пошла к остановке. Всю дорогу в электричке я смотрела в окно и думала. Горько было. И обидно. И страшно за них.
Через неделю Света позвонила сама. Голос был виноватый:
– Мам, ты извини за тот раз. Серёжа погорячился. Но он правда старается, строит. Ты не обижайся.
– Я не обижаюсь, – ответила я. – Я за вас переживаю.
– Всё хорошо будет. Правда.
– Верю, – сказала я.
И положила трубку. А сама полезла в шкаф, где лежали папки с документами. Нашла договор купли-продажи нашей квартиры, старые выписки из банка. Села читать. Мало ли что. Жизнь длинная.
Осень в тот год выдалась ранняя и холодная. Уже в сентябре зарядили дожди, а к октябрю ударили первые заморозки. Я сидела дома, смотрела в окно на мокрые ветки и думала о своих. Света звонила редко, говорила коротко: всё хорошо, работы много, Кирюша растёт. Я не напрашивалась в гости, помнила тот разговор.
Но материнское сердце не обманешь. Что-то ныло внутри, не давало покоя. По ночам я просыпалась и ворочалась, вспоминая запах сырости в том доме, покоробленные доски крыльца, чёрные пятна на стенах у фундамента.
В середине октября телефон зазвонил поздно вечером. Я уже легла, но ещё не спала. Номер высветился Светин, и я сразу села на кровати.
– Света? – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
В трубке было тихо. Потом я услышала всхлипывание.
– Мама… – голос дочери был чужим, сдавленным.
– Что случилось? – я вскочила, прижала трубку плотнее к уху. – Света, говори!
– Мама, я не знаю, что делать, – она разрыдалась в голос. – Мы… у нас всё плохо. Очень плохо.
– Я сейчас приеду, – сказала я, лихорадочно соображая, во что одеться.
– Нет, не надо, поздно уже, автобусы не ходят, – всхлипывала она. – Я просто… мне поговорить надо. Я с ума схожу.
Я села обратно на кровать, накинула халат на плечи.
– Говори, дочка. Я слушаю.
Она молчала, собиралась с силами. Я слышала её прерывистое дыхание.
– Помнишь, ты про полы говорила? Про сырость? – начала она тихо. – Ты права была. Всё права.
– Рассказывай, – сказала я мягко.
– Мы линолеум постелили в спальне, – заговорила она, захлёбываясь словами. – Красивый такой, с рисунком. А через неделю Кирюша начал кашлять. Сначала я думала, простуда. Потом он весь покрылся сыпью. Мы к врачу, аллерголог сказал – плесень. Грибок.
У меня внутри всё оборвалось.
– Мы подняли линолеум, – продолжала она. – Мама, ты бы видела. Доски чёрные, плесень по углам, грибница прямо из щелей лезет. И запах… Мы думали, это просто подвал пахнет, а это гниль.
– А Серёжа что?
– Серёжа… – она всхлипнула. – Он сначала кричал, что это мы виноваты, что я плохо проветриваю, что Кирюша на улице что-то подхватил. А потом сам залез под пол и… мама, там всё мокрое. Бетон, который прежние хозяева залили, он не сох, потому что вентиляции нет. И лаги, которые Серёжа ставил, они уже гнить начали.
Я закрыла глаза. Именно этого я и боялась.
– Печка тоже дымит, – продолжала Света. – Мы затопили, когда похолодало. Час топили – полдома дымом провоняло. Пришлось окна открывать, а на улице уже холодно. Кирюша опять простыл. Печник приходил, сказал, что трубу перекладывать надо. И печь заново обмазывать. Там трещины внутри, он щупом нащупал.
– Денег сколько просит? – спросила я.
– Сто тысяч, – выдохнула Света. – А у нас нет. У нас кредит.
Я помнила про кредит. Сережа брал пятьсот тысяч на ремонт. Под высокий процент.
– А машину зачем забрали? – спросила я, вспомнив, что в прошлом разговоре она обмолвилась.
– Не забрали ещё, – всхлипнула она. – Но приставы уже звонили. Мы три месяца не платили, работы у Серёжи не было, а теперь он на новом месте, но долг висит. Проценты капают. Если до Нового года не заплатим, машину изымут. А на чём мы тогда?
Я слушала и чувствовала, как в груди разрастается тяжесть. Не злость, нет. Какое-то тупое бессилие.
– Света, вы почему мне сразу не позвонили? – спросила я. – Я же говорила.
– Мам, ну как мы позвоним? – в голосе её послышалась обида. – Ты же скажешь: «Я же говорила». А Серёжа… он не велел. Гордый очень. Он до последнего думал, что сам справится. А теперь лежит на диване лицом к стене и молчит третий день. С работы уволился, говорит, всё надоело. Я боюсь за него.
– А где вы сейчас живёте?
– На даче, – ответила Света. – В квартире холодно, мы батареи не включали, думали, на даче пересидим, а тут этот дым и сырость. Кирюша кашляет, не спит ночами. Мама, я боюсь, что он заболеет по-настоящему.
Я встала, подошла к окну. За стеклом качались голые ветки, свет уличного фонаря выхватывал лужи на асфальте.
– Продавайте дачу, – сказала я. – Другого выхода нет.
– Мам, кто её купит? – горько усмехнулась Света. – Октябрь на дворе. Все уже закрыли дачный сезон. А если и купят, то за копейки. Нам этих копеек не хватит даже на перекладку печи, не то что на кредит.
– А Серёжа что предлагает?
– Ничего. Он молчит. Я уже и ругалась, и плакала, и просила. Он как каменный. Говорит только: «Я сам виноват, я всё испортил». И всё.
Я молчала. В голове крутились мысли, одна мрачнее другой.
– Слушай меня, – сказала я наконец. – Завтра я приеду. Не спорь. Я приеду, посмотрю, что можно сделать. Деньги у меня есть кое-какие, от отца остались. Не на всё, но на печь хватит.
– Мам, Серёжа не возьмёт, – тихо сказала Света.
– А ты не говори ему, – ответила я. – Скажешь, что я в долг даю. Под расписку. Для гордости его это будет легче.
Она заплакала снова, но уже тише.
– Спасибо, мама. Прости нас.
– Ладно, – вздохнула я. – Завтра увидимся.
Я положила трубку и долго сидела в темноте. Потом встала, прошла в комнату, где стоял папин письменный стол. Открыла ящик, достала папку с документами. Перечитала договор купли-продажи нашей квартиры, нашла выписки из банка о движении денег. Папа всегда учил хранить всё. «Документы – это память и защита», – говорил он.
Я не знала ещё, зачем мне это. Но что-то подсказывало: скоро пригодится.
Утром я собрала сумку, положила туда банку солёных огурцов, домашнего варенья, пирожков с картошкой – Кирюша их любил. Сняла с книжки триста тысяч, оставила только на жизнь до зарплаты. Села в электричку и поехала.
Всю дорогу смотрела в окно на серое небо, на голые поля, на мокрые крыши деревушек. Думала о том, как же всё повернулось. Обида на Серёжу всё ещё жила во мне, но сейчас её пересилила жалость. К нему, к дочери, к маленькому внуку. Гордость гордостью, но когда дети болеют и мёрзнут, всякая гордость уходит.
На остановке я сошла и пошла знакомой дорогой. Посёлок выглядел уныло: грязь под ногами, облетевшие деревья, запертые на замки дачи. Только у некоторых домов курился дымок – видно, жили круглый год.
Подошла к участку 47. Калитка была приоткрыта. Я вошла во двор и замерла.
Всё вокруг выглядело заброшенным. Крыльцо, которое Серёжа так старательно строил, перекосило ещё сильнее, доски повылезали из пазов, краска облупилась. Окна были закрыты, но из-под крыши тянуло холодом.
Я поднялась на крыльцо, постучала. Тишина. Потом услышала кашель – Кирюшин, надрывный. Открыла дверь и вошла.
В доме было темно и холодно. Пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то кислым. Света сидела на раскладушке с Кирюшей на руках. Увидела меня и заплакала.
– Мама приехала, – прошептала она. – Мама.
Я подошла, присела рядом, погладила внука по голове. Лоб был горячий.
– Температура? – спросила я.
Света кивнула.
– Скорая была? Врача вызывали?
– Вызывали, – всхлипнула она. – Сказали, бронхит начинается. Велели в больницу, но Кирюша боится, кричит. И Серёжа… он ушёл.
– Куда ушёл?
– Не знаю. Утром встал и ушёл. Сказал, что так больше не может. Что он неудачник. Я боюсь, мама. Боюсь, что он что-то с собой сделает.
Я сжала зубы. Паника – плохой помощник. Надо было действовать.
– Сиди здесь, – сказала я дочери. – Я сейчас.
Вышла во двор, достала телефон. Подумала, кому звонить. Знакомых тут не было. Только соседка. Нашла в записной книжке номер Зинаиды Фёдоровны, набрала.
Она ответила быстро:
– Слушаю.
– Зинаида Фёдоровна, это Галина, мать Светы. Мы летом разговаривали. Беда у нас. Серёжа пропал. Вы не видели его?
– Ой, батюшки, – всполошилась соседка. – А он утром в лес пошёл. Я видела, как он мимо моего забора проходил. В сторону карьера.
– Какого карьера?
– Тут за лесом старый карьер, брошенный. Глубокий. Местные говорят, опасно там, берег осыпается. Вы скорее, Галина.
Я побежала. Не разбирая дороги, через мокрую траву, через кусты, к лесу. Ветки хлестали по лицу, ноги скользили по грязи. Я бежала и молилась. Только бы успеть. Только бы он ничего не натворил.
Лес кончился внезапно. Я выскочила на открытое место. Впереди был обрыв, а под ним – тёмная вода. Карьер. И на самом краю обрыва стоял Серёжа. Стоял и смотрел вниз.
Сердце колотилось где-то в горле. Я остановилась, боясь сделать лишнее движение. Сережа стоял на самом краю обрыва, буквально в полуметре от пустоты. Внизу темнела вода, серая и неприветливая под низким осенним небом. Ветки кустарника цеплялись за его куртку, но он не замечал.
– Сережа, – позвала я тихо, чтобы не испугать.
Он вздрогнул, но не обернулся.
– Сережа, сынок, отойди оттуда. Пожалуйста.
Он молчал. Я сделала шаг вперёд, потом ещё один. Ноги вязли в мокрой траве.
– Не подходите, – сказал он глухо. – Не надо.
– Хорошо, я не подхожу, – остановилась я. – Но ты послушай меня. Просто послушай.
Тишина. Только ветер шумит в кронах деревьев.
– Я знаю, что ты чувствуешь, – начала я. – Знаю, как тяжело, когда всё валится из рук. Когда кажется, что ты всё испортил и ничего не исправить.
Он усмехнулся горько:
– Откуда вам знать? Вы всегда всё правильно делали. Дом, семья, работа. А я… я никто. Денег нет, дом сгноил, ребёнок болеет. Света смотрит на меня как на пустое место.
– Неправда, – сказала я твёрдо. – Во-первых, я не всегда всё правильно делала. Просто ты моих ошибок не видел. А во-вторых, Света тебя любит. Она плачет, боится за тебя. И Кирюша тебя ждёт.
Он качнулся, и у меня сердце ушло в пятки.
– Сережа, – заговорила я быстро. – Ты мужик, ты глава семьи. Ты имеешь право ошибаться. Но уходить вот так – это не выход. Это не смелость, это трусость. Прости меня за прямоту.
Он повернул голову, посмотрел на меня. Глаза красные, опухшие, лицо серое.
– Трусость? – переспросил он.
– Да. Трусость. Потому что смелый человек остаётся и разбирается с тем, что натворил. А трус убегает. В бутылку, в болезнь, вон туда, – я кивнула на карьер. – Ты хочешь, чтобы Кирюша вырос и знал, что его отес струсил?
Он молчал долго. Потом сделал шаг назад. Один шаг, от обрыва. У меня вырвался вздох облегчения.
– А что мне делать? – спросил он вдруг жалобно, как ребёнок. – Я не знаю, что делать. Дом разваливается, денег нет, кредит висит. Я всё, что мог, уже сделал. Всё неправильно.
– Всё можно исправить, – сказала я. – Не сразу, не быстро, но можно. Дача – это просто доски и брёвна. Это не смертельно. Кирюшу вылечим. Деньги найдём. Я помогу.
– Вы же меня не перевариваете, – усмехнулся он. – Я на вас наорал, выставил, сказал, чтобы не лезли. А теперь я к вам с протянутой рукой?
– А ты не руку протягивай, – ответила я. – Ты просто прими помощь. Разные вещи.
Я подошла ближе, протянула ему руку. Он смотрел на неё, не решаясь взять.
– Пойдём, – сказала я. – Там Света с ума сходит. Кирюша кашляет, температура. Им ты нужен. Живой.
Он взял мою руку. Ладонь у него была холодная и дрожала. Мы пошли назад через лес. Молча. Только ветки хрустели под ногами.
Когда вышли к даче, Света стояла на крыльце, в одной кофте, прижимая к себе Кирюшу. Увидела нас и побежала навстречу. Подбежала к Серёже, повисла на нём, зарыдала.
– Дурак, – била она его кулаком в грудь. – Дурак, напугал как!
Он обнял её, прижал голову к плечу. Плечи его тряслись. Я отвернулась, чтобы не смущать их. Взяла на руки Кирюшу, пошла в дом.
– Пойдём, маленький, – прошептала я. – Бабушка тебя чаем с малиной напоит. Всё будет хорошо.
В доме я уложила внука на раскладушку, укрыла одеялом. Поставила чайник, достала из сумки малиновое варенье. Кирюша смотрел на меня своими большими глазами и кашлял.
– Баба, а папа не уйдёт больше? – спросил он тихо.
– Не уйдёт, – ответила я. – Папа просто гулял. Устал немного. Сейчас отдохнёт и будет с тобой.
Через минуту они вошли вдвоём. Серёжа выглядел потерянным, но уже не таким отрешённым. Света вытирала слёзы, но глаза её больше не были пустыми.
Я разлила чай. Мы сидели за раскладным столиком, пили, молчали. Потом Серёжа заговорил.
– Галина Петровна, – начал он, глядя в кружку. – Вы простите меня. За всё. Я дурак, конечно. Вы говорили, а я… гордость заела.
– Ладно, – сказала я. – Бывает. Давай о деле.
Я достала из сумки конверт с деньгами, положила на стол.
– Здесь триста тысяч. Хватит на печь, на материалы для пола и немного останется на кредит.
Серёжа поднял глаза.
– Это… это вы нам? Просто так?
– Не просто, – ответила я. – Это в долг. Под расписку. Чтобы твоя гордость не страдала. Отдашь, когда сможешь. Хоть через год, хоть через пять.
Он смотрел на конверт, и лицо его менялось. Я видела, как в нём борются стыд, облегчение, благодарность.
– А если я не смогу отдать? – спросил он тихо.
– Сможешь, – сказала я. – Ты мужик работящий. Просто научись слушать тех, кто старше и опытнее. Это не стыдно.
Он кивнул. Потом взял листок бумаги, написал расписку своим корявым почерком. Протянул мне.
Я взяла, даже не глядя спрятала в карман. Не в деньгах дело.
– Теперь давайте думать, что делать дальше, – сказала я. – Печника вызывали? Когда придёт?
– Завтра обещал, – ответила Света. – Но он просил предоплату.
– Вот предоплата, – я кивнула на конверт. – А полы когда переделывать будете?
Серёжа вздохнул.
– Надо всё вскрывать. Лаги менять. Гидроизоляцию делать. Это работа на месяц, не меньше. А жить где? Зима на носу.
– Поживёте у меня, – сказала я. – Всё равно квартира пустая. Я в спальне, вы в зале. Кирюше там тепло и сухо. А по выходным будете сюда приезжать, строить.
Света посмотрела на Серёжу. Он молчал, обдумывая.
– А если я опять всё испорчу? – спросил он.
– Не испортишь, – ответила я. – Я буду рядом. Не командовать, а советовать. Если позволишь.
Он поднял на меня глаза и впервые за всё время улыбнулся. Криво, устало, но улыбнулся.
– Спасибо, – сказал он. – Спасибо вам.
На том и порешили. Вечером мы собрали вещи, укутали Кирюшу и поехали в город. Всю дорогу в автобусе Света держала Серёжу за руку, а он смотрел в окно и молчал. Я сидела с Кирюшей на коленях и думала о том, что самое страшное позади. Но впереди ещё много работы.
Уже дома, уложив внука, я достала из шкафа папку с документами. Перечитала договор купли-продажи квартиры. Вспомнила, что когда-то юрист говорил про маткапитал и доли детям. Света с Серёжей тогда отмахнулись. А зря.
Я не знала, пригодится ли мне эта бумага. Но что-то подсказывало: лучше быть готовой ко всему. Вдруг гордость Серёжи опять взыграет, когда придёт время отдавать долг? Вдруг они опять решат, что сами всё знают?
Я убрала папку на место и пошла на кухню пить чай. За окном моросил дождь, в комнате тихо посапывал Кирюша. Света с Серёжей шептались в зале. Впервые за долгое время в доме было спокойно.
Весна в тот год пришла ранняя. Уже в апреле снег сошёл, земля подсохла, и мы втроём – я, Серёжа и Света – отправились на дачу. Кирюшу оставили с соседкой Зинаидой Фёдоровной, которая только обрадовалась: всё-таки своя ноша не тянет, а с чужим ребёнком повозиться – одно удовольствие.
Всю зиму мы прожили вместе в моей квартире. Сначала было неловко. Серёжа стеснялся, старался лишний раз на глаза не попадаться, сидел в своей комнате или помогал по дому – гвоздь прибьёт, розетку починит. Я не лезла с советами, помнила уговор. Только иногда, когда он спрашивал, подсказывала.
За зиму он нашёл новую работу, хорошую, с официальной зарплатой. Света устроилась в детский сад помощником воспитателя – чтобы с Кирюшей рядом быть. По вечерам мы сидели на кухне, пили чай и разговаривали. Обо всём. О жизни, о планах, о том, как будем дачу восстанавливать.
И вот мы снова здесь. Я стояла посреди участка и не верила своим глазам. Дом выглядел иначе. Крыльцо разобрали, на его месте зиял пустой проём. Серёжа подошёл, встал рядом.
– Всё сначала, – сказал он. – Как в первый раз. Только теперь по-человечески.
– Фундамент будешь новый заливать? – спросила я.
– Да. С подушкой, с гидроизоляцией. Я и материалы уже присмотрел. И печника того же позову, который смотрел. Он обещал прийти, как только тепло станет.
Света ходила по дому, заглядывала в углы, трогала стены. Подошла ко мне, обняла.
– Мам, ты знаешь, я ночью проснулась и подумала: как же хорошо, что ты тогда приехала. Если бы не ты…
– Если бы не я, – перебила я, – вы бы сами справились. Может, позже, но справились. Просто я немножко помогла.
– Немножко, – усмехнулся Серёжа. – Вы нас спасли. И меня лично.
Он говорил это спокойно, без надрыва, который был осенью. Просто констатировал факт.
– Ладно, – сказала я. – Хватит лирики. Работать когда начнём?
Работа закипела. Серёжа оказался мужиком с руками – это я и раньше знала. Но теперь он не горячился, не хватал всё подряд, а делал обдуманно. Сначала расчистили участок, вывезли мусор, который скопился за зиму. Потом разобрали крыльцо, и Серёжа полез под дом смотреть, что там с фундаментом.
Я стояла наверху, подавала инструменты. Света таскала доски. К вечеру все валились с ног, но на душе было легко.
Печник дядя Коля пришёл через неделю. Мужик пожилой, опытный, с руками в мозолях и хитрым прищуром. Облазил всю печь, постучал, посмотрел.
– Ну что, орёл, – обратился он к Серёже. – Повезло тебе. Печь ещё живая. Если трубу переложить да глиной обмазать как следует, ещё лет двадцать простоит. А мог бы и спалить дом с такой тягой.
Серёжа слушал, кивал, записывал. Никаких споров, никаких «я сам знаю». Я смотрела на него и думала: повзрослел мужик. Хорошо.
К маю дом преобразился. Новое крыльцо стояло ровно, доска к доске, краска блестела на солнце. Полы перестелили, с утеплителем и гидроизоляцией, теперь под ногами было тепло и сухо. Печь дядя Коля переложил заново, и когда первый раз затопили, дым пошёл только в трубу, а в комнате было чисто и уютно.
Кирюша приехал на дачу в начале июня. Увидел новый дом, взвизгнул от радости и побежал по двору. За зиму он окреп, поправился, кашель прошёл. Аллерголог сказал: сухой воздух и чистота сделали своё дело. А я знала: не только воздух, но и покой в семье.
В субботу вечером мы сидели на крыльце. Солнце садилось за лес, пахло травой и цветами. Серёжа достал бутылку вина, разлил по стаканам.
– Галина Петровна, – сказал он серьёзно. – Я хочу сказать. И не перебивайте меня, пожалуйста.
Я молчала, смотрела на него.
– Я много чего понял за эту зиму, – начал он. – Понял, что гордость гордостью, а семья важнее. Что совет спросить – не стыдно, стыдно делать вид, что всё знаешь. Вы нас вытащили. В прямом смысле. Если бы не вы…
– Хватит, – махнула я рукой. – Я же сказала: свои люди.
– Погодите, – остановил он. – Я не про то. Деньги. Триста тысяч. Я насчитал, могу отдать половину сейчас, остальное до конца года. Расписка у вас есть, я помню.
Он полез в карман, достал конверт. Протянул мне.
Я взяла, повертела в руках, потом положила на скамейку между нами.
– Серёжа, – сказала я. – А ты Кирюше на счёт откладываешь? На образование?
Он растерялся:
– Ну… вообще-то нет. Пока не до того было.
– Так отложи, – сказала я. – Открой вклад на его имя и положи туда эти деньги. Или не эти, а свои, а эти мне отдай. Но лучше на него положи. Пусть растут.
Он посмотрел на меня, потом на конверт, потом на Свету. Света улыбалась.
– Мам, ты серьёзно? – спросила она.
– Абсолютно, – ответила я. – Мне эти деньги сейчас не к спеху. У меня пенсия, подработка, хватает. А Кирюше пригодятся. Или вы второго заведёте – тогда обоим.
Света покраснела, Серёжа кашлянул. Я засмеялась.
– Ладно, не смущайтесь. Но про счёт подумайте.
Серёжа убрал конверт обратно в карман. Посидел молча, потом сказал:
– Спасибо. И за это спасибо. Я не забуду.
– А чтобы не забывал, – я встала, – пойдём-ка покажу тебе кое-что.
Я зашла в дом, достала из сумки папку с документами. Вернулась на крыльцо, протянула Серёже.
– Что это? – спросил он.
– Документы на вашу квартиру, – ответила я. – Точнее, на ту, где вы живёте. Я ещё осенью к юристу ходила, когда вы в кризисе были. Просто так, на всякий случай.
Серёжа побледнел.
– А что с квартирой?
– Да ничего страшного, – успокоила я. – Юрист сказал: у вас маткапитал использован, а доли детям не выделены. Это нарушение закона. Если вдруг что – сделка может быть оспорена. Я тогда подумала: мало ли, как жизнь повернётся. Но сейчас, раз уж мы всё решили по-хорошему, советую вам этим заняться. Сходите к нотариусу, выделите доли. Чтобы потом проблем не было.
Серёжа смотрел на бумаги, и лицо его менялось. Я видела, как до него доходит смысл моих слов.
– Вы это… вы нам тогда помочь хотели? – спросил он тихо. – Если бы мы не помирились?
– Хотела, – честно сказала я. – Чтобы Света и Кирюша не остались на улице. Но раз вы сами помирились, так даже лучше.
Он долго молчал. Потом встал, подошёл ко мне и обнял. Крепко, по-мужски. Я даже растерялась немного.
– Галина Петровна, – сказал он в плечо. – Вы золотой человек. Простите меня, дурака.
– Да хватит уже, – проворчала я, пряча слёзы. – Сказала же: свои люди.
Вечером мы сидели все вместе на крыльце. Кирюша возился в траве, Света с Серёжей держались за руки. Я смотрела на них и думала о том, как же всё переменилось за этот год. От скандалов, обид, криков – до этого тихого вечера.
– Мам, – спросила вдруг Света. – А ты на нас не сердишься? За тот раз, когда мы тебя выгнали?
Я вздохнула.
– Было дело, – ответила я. – Обидно было, да. Но вы же молодые, глупые. Я тоже молодой была, тоже думала, что лучше всех знаю. А жизнь научила.
– И нас научила, – тихо сказал Серёжа.
Мы помолчали. Солнце почти село, на небе зажглись первые звёзды.
– А знаете, – сказала я, – я ведь когда к вам тогда, осенью, ехала, думала: ну вот, сейчас увижу развал, и скажу: «Я же говорила». А приехала – и не смогла. Потому что не до того было.
– И хорошо, что не сказали, – улыбнулась Света. – А то бы мы опять поссорились.
– Теперь не поссоримся, – уверенно сказал Серёжа. – Теперь я знаю: если мама говорит – надо слушать.
– Если дело говорит, – поправила я. – А если глупость – можно и не слушать.
– Вы глупостей не говорите, – ответил он просто.
Я отвернулась, чтобы они не видели моих слёз. Хороший всё-таки зять вырос. Хороший.
В конце августа дача была готова полностью. Серёжа даже баньку пристроил маленькую, своими руками. Мы собрались на новоселье. Пришла Зинаида Фёдоровна, принесла пирог. Дядя Коля зашёл на огонёк. Сидели за длинным столом во дворе, ели, пили, разговаривали.
– Ну что, хозяйка, – обратился дядя Коля ко мне. – Принимай работу. Печь как часы тикает. Ещё сто лет простоит.
– Дай бог, – ответила я. – Лишь бы дети берегли.
Серёжа поднял стакан:
– Я хочу тост сказать. За семью. За то, что мы вместе. И за Галину Петровну – без неё бы ничего не было.
Все выпили. Кирюша дул в стакан с соком, изображая взрослого. Я смотрела на них и чувствовала такое тепло внутри, какого давно не было. С тех пор, как муж умер, я думала, что одна на всём свете. А вон оно как вышло – не одна. Семья рядом. Пусть не без ссор, не без обид, но своя, родная.
Поздно вечером, когда гости разошлись, я вышла на крыльцо. Сидела одна, смотрела на звёзды. Рядом присел Серёжа.
– Не спится? – спросил он.
– Дышу, – ответила я. – Воздух тут у вас хороший. Лесной.
Он помолчал, потом сказал:
– Галина Петровна, я вот что подумал. Дача эта, она теперь не только наша. Она ваша тоже. Мы с Светой решили: вы – полноправный член семьи. Приезжайте когда хотите, живите сколько хотите. Это и ваш дом теперь.
Я посмотрела на него. В темноте не видно было лица, но голос звучал искренне.
– Спасибо, сынок, – сказала я тихо. – Спасибо.
Мы посидели ещё немного, потом разошлись по комнатам. Я легла в маленькой комнатке, где пахло свежим деревом и мятой. За стеной тихо переговаривались Света с Серёжей, где-то рядом посапывал Кирюша. И на душе было покойно.
Вот так и вышло: началось со скандала, а закончилось миром. Зря они тогда не слушали, конечно. Могли бы избежать многих бед. Но, видно, каждому нужно самому набить шишки, чтобы понять. Главное, чтобы эти шишки не оказались смертельными.
Я закрыла глаза и подумала: хорошо, что я тогда поехала. Хорошо, что не побоялась их гнева. Хорошо, что успела.
А дача теперь стоит крепко. И семья крепко стоит. И это – самое главное.