Все главы здесь
Глава 85
Дед Тихон, Митрофан и Галя с Ваняткой вошли в дом Дарьи и Федора — не как гости, а как люди, между которыми многое уже было, и многое еще впереди. Сели за стол молча, как садятся после долгой дороги и тяжелых вестей.
Дарья поставила на стол чугунок с лапшой, отдельно вареного петуха, миску с солеными огурцами, хлеб — темный, пахучий, еще теплый. Утром пекла. Выставила квас, а следом и бутыль — без лишних слов, как водится.
— По чарочке с дороги, — сказала просто, с улыбкой.
Мужики разлили, выпили. Дед — медленно, будто смакуя. Митрофан махнул залпом. Федор вслед за ним. Степан перекрестился перед тем, как выпить. Не любил он это дело — выпивку. Но ничего не поделать — мужики пьют в деревне.
Ели тихо. Лапша была наваристая, петух жирный. Огурцы хрустявые, хлеб ароматный. Ничего лишнего — и оттого особенно сытно и добро.
Катя ковырялась в миске, почти не ела. Живот у нее тяжело упирался в стол, она сидела боком, смотрела исподлобья — то на Галю, то на узел у стены, то в пустоту.
Мысли у нее в голове ворочались тяжелые, смрадные. Давила ее обида, что мамку ее не любят в этом доме, да и ее саму тоже не очень жалуют. Поначалу вроде бы свекровь расположилась к ней, а потом почему-то стала смотреть исподлобья. Свекор говорил сквозь зубы, да и то только по надобности. Да и Степа уже тоже не был так ласков и предупредителен.
Мать успокаивала:
— Ничевой, енто от тово, што не можеть он с тобою чичас как следовать своих дел мужицких справить. Ты на себе-то глянь. Нос как картоха на лице, и пятнами вона уся пошла. Некрасивая ты нонче, Катька. От он и не радый. А как сродишь робятенка-то — так сразу, знашь какой станеть! Как преждя! Так што потерпи малость.
Мать глупо улыбалась и подмигивала Кате.
…Тем временем в хате трапезничали спокойно, никуда не торопясь. Каждый со своими мыслями в голове.
Дарья время от времени поглядывала на Галю — украдкой, ничего не спрашивая при всех. Видела: та не ест, только крошит хлеб пальцами, губы дрожат.
Когда выпили по второй и дохлебали лапшу, дед поднялся.
— Пойдем-ка, — кивнул он мужикам. — Дымнем малость.
Все вышли во двор, дверь за ними прикрылась, разговоры стихли.
В хате стало совсем тихо. Так, что даже слышно было, как Катя тяжело дышит.
Галя посидела еще миг молча— будто держалась из последних сил. Потом вдруг встала, шагнула к Дарье, та тоже встала, Галя уткнулась лицом ей в грудь и разрыдалась, не навзрыд сначала, а глухо, в себя, будто душа лопнула.
— Дашенька-а… — вырвалось у нее. — Господя, не могу боле…
Дарья обняла ее сразу, крепко, обеими руками, прижала к себе, как родную дочь.
— Тихо, тихо, — приговаривала. — Плачь, дите. Выплачивайси. Тут усе свои, — сказав так, она недобро посмотрела на Катерину.
Та опустила голову, но не ушла.
Галя всхлипывала, слова путались, валились одно на другое.
— Он… он навел… Антипка… — задыхалась она. — Сам навел, понимашь? На приют.. братовьев… к приюту… к Лукерье… к Насте… к дитяткам.
— Тише, тише, моя родныя! — шептала Дарья, целуя Галю.
— Оне… хотели обворовать… шалыганы… — Галя вскинулась, будто от стыда. — Добро их… ночкой… Ваську послал… а сам… сам будто ни при чем…
— Господя… — тихо выдохнула Дарья. — Да как жа?
Галя подняла на нее мокрое лицо:
— А Васька… пустой таперича… совсема. Митрофан яму голову об ухват… — она судорожно глотнула. — А Антип… Антип мой… лежить, пьянь последняя… и вид делаеть, будто ничевой не ведаеть… брехал мене усю дорогу. Погань. Сам усе знат.
— Догадываласи я, — прошептала Дарья и тут же осеклась. — Прости.
— Я жила с им, Даш… — Галя всхлипнула снова. — Верила… яму, любила… усем сердцем. А он… людей добрых… да подлость такую…
— Не ты виновата, — твердо сказала Дарья. — Не ты.
Катя сидела молча, поджав губы. Смотрела на них, но не вмешивалась. Только раз хмыкнула тихо — так, что Дарья уловила, глянула почти с презрением.
Катерина поднялась тяжело, опершись о стол, приложила руку к пояснице и побрела в свою светелку, шепча себе под нос ругательства, каким научилась от матери.
— С имя уйду, — продолжала Галя, уже тише, будто выдохлась. — Куды ж я ишо с дитем… А в хате той… с им… не могу. Не могу, Даш.
Дарья погладила ее по голове, по волосам, как гладят плачущего ребенка.
— И не надо, — сказала просто. — Не возвращайси к яму. Раз уж сердце не велить — значить, надоть подчинитьси яму. Оно лучша знат обо усем.
В этот миг дверь скрипнула — с улицы потянуло дымком. Мужики еще стояли во дворе, слышались глухие голоса, кашель, скрип сапогов.
Дарья осторожно отстранила Галю, вытерла ей лицо краем передника.
— Сиди тут, — сказала. — Чисас вернутси. А остальноя — потом. Бог не без милости.
Галя кивнула, утирая слезы, и впервые за этот день в груди у нее стало не так пусто.
Когда дед Тихон вошел в хату, то сразу понял: Дарья уже все знает. Галя рассказала.
Он не стал спрашивать. Только снял шапку, повесил на гвоздь, посмотрел на Галю — та сидела притихшая, с красными глазами, прижимая к себе ребенка.
— Поговорили, — сказал он не вопросом, а утверждением.
Дарья кивнула.
— Усе знаю, батя. Усе.
Он вздохнул — тяжело, но без надрыва. И вдруг подумал: и к лучшему. Пусть лучше баба бабе.
— Тогда так, Дашка, — сказал он негромко. — Пущай правда по деревне пойдеть. Не шепотом, не из-под полы, а громко и важно. Как есть — так и скажи.
Он помолчал и добавил:
— Чтоб опосля не переворачивали. Усе как есть. Антип — шалыган.
Дарья посмотрела на него прямо.
— Скажу, — ответила твердо. — Утром скажу усе. Зинке первой, а там уж само понесетси.
— Вот и ладно, — кивнул дед, внутренне радуясь, что исполнил наказ Луши.
За стол больше не садились. День клонился к вечеру, свет в окне стал серым, стылым. В хате потянуло сумерками.
Собрались без суеты. Галя снова укутала ребенка, поправила пеленки — аккуратно, будто боялась лишним движением потревожить. Митрофан взял узел, закинул на спину.
— Держиси, — сказала Даша Гале, обняла, перекрестила ребенка, потом ее — неловко, торопливо, но от души.
— Бог в помощь, — сказала. — А ежеля чевой — знашь, иде я.
К берегу шли молча. Дед Тихон впереди, Митрофан чуть сбоку, Галя — позади, прижимая ребенка к груди. Степан и Федор с ними, тащили тяжелые узлы с крупой, мукой, маслом.
И вроде бы никто не звал, не окликал, а все одно — люди начали подтягиваться. Сначала двое, потом трое, потом уже целая стайка — кто от калитки, кто от угла, кто прямо из хаты — в чем был. Пока еще тепло было. Осень баловала людей своей лаской.
Никто не смеялся и не судачил вслух. Шли рядом, будто так и надо — проводить всем миром.
У берега остановились. Лодка стояла у воды, темная, низкая.
Когда все устроились и все уложили, Митрофан взялся за весла.
И тут кто-то из толпы не выдержал — сказал громко, срываясь:
— С Богом вам… С Богом, родимыя.
— Галя, спаси тебе Господь. И Ванятку.
Люди крестились.
— Терпежу вам.
— И чтоба дите здоровело!
Галя вдруг подняла глаза — на секунду, всего на миг, передала ребенка деду, поклонилась в пояс:
— Благодарствую вама всем, люди добрыя. Не поминайте лихом. Свидимси ишо.
Деревенские одобрительно загудели, а бабка Митрофаниха поспешно подошла к лодке и сунула Гале какой-то сверток со словами:
— На-кось, тама робятенку твоему кой-чевой. Да тебе платок. С бабкой твоей, Пупынихой, подружки мы быля. Сама знашь.
Галя кивнула, слезы потекли из ее глаз, она крепче прижала гостинец к груди.
— Благодарствую вама, бабушка.
— Енто прально, што уезжашь, — зачастила бабка, — ня дасть он тебе жисти! Не дасть. А тама, мабуть, и не достанеть. Ехай, Галя, ехай. Ну и ничевой, што у лесу. Эх, и ладно там. И я бы хотела.
Тут и дед Тихон вмешался в разговор:
— А што ж, бабка, поехали.
Митрофаниха рассмеялась, прикрыв беззубый рот рукой.
— Благодарствую, што позвал Тихон. Нет уж, буду умирать на своей постеле.
Дед дал знак Митрофану, тот кивнул, оттолкнулся веслом. Мужики подсобили. Лодка медленно отошла от берега.
Толпа стояла, пока вода не отнесла их дальше, пока лица не стали просто темными пятнами. А потом и лодка превратилась в точку.
Продолжение
Татьяна Алимова
Друзья, если слова главы реально откликнулись, можно поддержать меня здесь
Поддержка укрепляет вдохновение. Еще как.