Лена позвонила в среду вечером и говорит: съезди, пожалуйста. Сама не могу, руки трясутся, ещё наговорю лишнего, а там вещи нужные — документы, куртка зимняя, коробка с какими-то книгами.
Я спрашиваю: ты уверена, что он отдаст?
Она говорит: должен. Мы договорились. Просто я не хочу его видеть.
Ну, я и поехала. Мы дружим двадцать два года, с восьмого класса. Я Лене и не такое делала.
Паша — Ленин бывший — жил на Красноармейской, в хрущёвке на четвёртом этаже. Я была у него пару раз за три года их отношений. Не больше. Лена не особо звала в гости — говорила, Паша не любит компанию, ему нужно пространство. Я не настаивала. Люди разные.
Дверь он открыл быстро, как будто ждал.
Смотрит на меня. Я смотрю на него.
— Привет, — говорит. — Ты Катя?
— Катя.
— Заходи.
Коридор в квартире узкий, тёмный. Пахло кофе и ещё чем-то — едой какой-то, кажется. Паша прошёл вперёд, я за ним. В комнате — небольшой беспорядок, не катастрофа, но видно, что человек живёт один и особо не следит. На столе ноутбук, рядом кружка, стопка каких-то бумаг.
— Вещи вот, — говорит. Показывает на пакет у дивана. Большой, завязанный. — Всё собрал. Документы сверху положил, в конверте.
— Спасибо.
Я взяла пакет. Тяжёлый. Хотела уже уходить.
— Подожди, — говорит.
Я жду.
Он стоит, смотрит куда-то мимо меня. Не на меня. В сторону окна.
— Она тебе рассказала, почему мы расстались?
— В общих чертах.
— В общих чертах, — повторяет. Не вопрос. Просто повторяет.
Я не собиралась оставаться. Серьёзно. У меня машина внизу, дочка дома с мужем, я рассчитывала — двадцать минут туда-обратно.
Но Паша прошёл на кухню и говорит оттуда:
— Кофе будешь? Я только сварил.
И что-то в голосе было такое, что я не сказала нет.
Поставила пакет. Прошла на кухню.
Кухня маленькая, стол на двоих, окно в кирпичную стену. Пахло нормально — свежий кофе, не та кислятина, которую варят из дешёвого пакетика. Паша налил мне в кружку, себе долил.
Сел напротив.
— Она сказала, что я не умею быть рядом? — спрашивает.
— Что-то вроде того.
— Угу.
Пьёт кофе. Молчит.
Я жду.
Лена рассказывала мне про их расставание две недели назад — плакала, звонила в полночь, говорила, что Паша холодный, закрытый, что она три года пыталась до него достучаться и устала. Что он не умеет говорить о чувствах. Что она не виновата — она старалась.
Я ей верила. Конечно верила, она моя подруга.
Но вот я сижу напротив этого холодного и закрытого человека — и он говорит:
— У Лены мама тяжело заболела. Ты знаешь?
Я смотрю на него.
— Какая мама? Её мама в Краснодаре живёт, мы созванивались на прошлой неделе, всё норм было.
— Не биологическая мама. Тётя Вера. Которая её растила.
Я не сразу поняла, о чём он.
Потом поняла.
Тётя Вера — это сестра Лениной матери. Лена жила у неё с двенадцати лет, когда родители развелись и мать уехала. Я это знаю. Тётю Веру видела несколько раз, последний раз лет пять назад. Лена её Верочкой называет. Никогда не называет тётей.
— Что с Верочкой? — говорю.
Паша смотрит на меня.
— Осенью сказали плохие новости. Серьёзно. Лена с тех пор ездит к ней каждые выходные в Одинцово. Одна. Ни меня, ни тебя не брала. Я три месяца — три месяца, Катя — видел её по два часа в неделю, и она всё время говорила, что устала и хочет спать.
Я молчу.
— Я не знал сначала, что происходит. Думал — мы. Что я что-то делаю не так. Потом случайно услышал разговор — она в ванной плакала и говорила с кем-то по телефону. Вышел, спросил. Она рассказала. Попросила никому не говорить. Я не говорил.
Он берёт кружку, ставит обратно.
— Потом она сказала, что мы расстаёмся. Я спросил — почему сейчас. Она говорит — не могу объяснить, просто так надо.
Я сидела и смотрела на стол.
Лена мне не говорила. Ничего. Ни про Верочку, ни про диагноз, ни про выходные в Одинцово. За три месяца — ни слова. Мы разговаривали почти каждый день. Я жаловалась ей на дочку, на работу, на мужа. Она слушала. Отвечала. И ни разу.
— Ты понимаешь, что я сейчас не знаю, зачем тебе это говорить, — говорю.
— Понимаю, — говорит Паша. — Я не знаю тоже. Просто. Ты её подруга двадцать лет. Мне казалось, ты должна знать.
— Двадцать два.
— Двадцать два. Тем более.
Я уехала через полчаса. Пакет с вещами положила в багажник. Ехала домой и думала — звонить Лене сразу или нет.
Позвонила, когда уже припарковалась.
— Вещи забрала, — говорю. — Всё в порядке.
— Он что-нибудь говорил?
— Нет. Всё нормально было.
Пауза.
— Спасибо, Кать.
— Лена.
— Что?
Я смотрела в лобовое стекло. На подъезд, на фонарь, который мигал третью неделю и никак не меняли.
— Ничего. Вещи занесу завтра, если не срочно.
— Не срочно, занеси когда удобно.
— Хорошо.
Верочке я позвонила сама. Нашла номер в старой записной книжке — да, у меня до сих пор бумажная, смеяться не надо. Нашла. Набрала.
Она взяла трубку после третьего гудка. Голос узнала сразу — у неё такой голос, как будто она рада любому звонку.
— Верочка, это Катя. Подруга Лены. Мы виделись несколько лет назад у вас на даче.
— Катенька! Помню, помню. Ты ещё тогда пирог привезла с вишней.
— Привезла, да.
Мы поговорили минут пятнадцать. Я не спрашивала прямо про здоровье. Она сама сказала — устала немного, весной было тяжело, сейчас лучше, Ленка приезжает, помогает.
— Она хорошая девочка, — говорит. — Только не надо ей так убиваться. Я ей говорю — живи, не сиди тут каждые выходные. Она не слушает.
— Не слушает, — говорю.
— Вот именно.
Лене я не сказала, что звонила Верочке. И Паше не сказала, что не сказала Лене.
Может, скажу. Может, нет.
Мы встретились с Леной на следующей неделе — она забирала вещи, потом мы пошли пить чай, как обычно. Она смеялась, рассказывала что-то про работу. Выглядела нормально. Только под глазами — я уже знала, куда смотреть.
Я слушала. Пила чай.
Не спрашивала.
Ждала, когда она сама.
Пока жду.
