— Вероника, ну пожалуйста! У неё же ноги совсем отнимаются, она до кухни доползти не может! — Глеб стоял в дверях, комкая в руках мокрое кухонное полотенце. Его глаза подозрительно блестели, а голос постоянно срывался. — Врач сказал — край, тянуть нельзя. Крупная сумма нужна, прямо сейчас. Мы же семья, Ника!
Вероника медленно отставила чашку с остывшим чаем. В просторной гостиной, где пахло дорогим парфюмом и свежесрезанными цветами, было слишком тихо. Она посмотрела на мужа — тридцатисемилетнего, крепкого мужчину, который сейчас выглядел как нашкодивший школьник.
К своим годам Глеб подошел с богатым прошлым: два развода и твердая уверенность, что все женщины — корыстные и злые существа. Только одна женщина в его мире была святой — его мать, Любовь Ивановна. Именно она была незримым участником всех его браков, направляя, советуя и... разрушая.
Первый раз Глеб женился еще в университете на Тане. Девчонка была простая, из многодетной семьи, училась на медсестру. Любовь Ивановна тогда сразу учуяла «угрозу» бюджету сына.
— Глебушка, ты посмотри на неё, — шептала мать на кухне, пока Таня мыла посуду. — Нищая же. Обует тебя, как липку. Ты ей сразу скажи: замужество — это работа. Пусть крутится, подработки берет. Дармоедок нам в роду не надо.
И Глеб сказал. Прямо через неделю после свадьбы.
— Тань, ты чего расселась? — спросил он, когда она пришла после двенадцатичасовой смены. — Иди, вакансии посмотри. Я свои деньги в дом несу, а ты на моей шее сидеть вздумала?
— Глеб, я с дежурства, я ног не чую... — Таня тогда едва не расплакалась.
— Ничего, молодая, не развалишься. Мама говорит, в твои годы она на двух работах пахала.
Брак не протянул и полугода. Таня просто собрала вещи и ушла в общежитие, а свекровь только перекрестилась: «Слава богу, нахлебница свалила».
Вторая жена, Рита, была покрепче. Работала в банке, хорошо зарабатывала. Любовь Ивановна сначала обрадовалась — деньги в семье это хорошо. Но ровно до того момента, пока не узнала, что у Риты есть сын от первого брака.
— Это что же, ты чужого парня кормить будешь? — ахнула мать. — Наши денежки на сторону пойдут? Глеб, ставь условие: малец пусть у бабки живет, а она пусть бюджет пополняет наравне с тобой.
Глеб так и сделал. Он буквально выставил семилетнего ребенка за дверь, заявив Рите:
— Я ему не отец. Хочешь его видеть — катайся в область по выходным. А здесь он жить не будет. Ишь, придумала, корми его, одевай...
Рита ушла через месяц. Глеб тогда искренне не понимал, что он сделал не так. Ведь он просто «берег семейные интересы».
И вот теперь — Вероника. Успешная, спокойная, с собственной квартирой и небольшим бизнесом. Глеб вел себя идеально: цветы, комплименты, полная покорность. Он даже к матери её возил редко, зная, что Вероника — женщина с характером, её «прогнуть» не получится.
Но Любовь Ивановна не унималась. Ей хотелось свою долю от благополучия невестки.
— Вероника, ну ты чего молчишь? — Глеб подошел ближе, пытаясь взять её за руку. — Маме плохо. Реально плохо. Операция нужна платная, по квоте до следующего года не дожить. Ну выручи, я же всё отработаю!
Месяц назад, когда Любовь Ивановна впервые «занемогла», Вероника, как человек прагматичный, предложила установить в её прихожей скрытую камеру.
— Мало ли что, Любовь Ивановна, — мягко говорила она тогда. — Вдруг упадете, а мы не узнаем. А так — датчик движения сработает, мне на телефон оповещение придет. Безопасность превыше всего.
Свекровь тогда долго ворчала про «тотальный контроль», но согласилась — уж очень хотелось выглядеть в глазах богатой невестки покорной старушкой.
Вероника взяла со стола планшет и разблокировала экран.
— Глеб, присядь. Посмотри кино. Свежий выпуск, сегодня в три часа дня снято.
На экране появилась знакомая прихожая в хрущевке. Дверь открылась, и в квартиру вошла Любовь Ивановна. Она не хромала. Она не волочила ноги. Напротив, старушка бодро, почти вприпрыжку, затащила в коридор две огромные сумки, доверху набитые продуктами.
— Смотри внимательно, — тихо сказала Вероника.
На видео Любовь Ивановна, насвистывая какой-то мотивчик, ловко скинула сапоги, согнулась в три погибели, чтобы поднять упавшую пачку сахара, и совершенно легко выпрямилась. Никаких ударных воздействий в спине, никаких мучений. Она даже сделала пару танцевальных движений, прежде чем уйти на кухню.
Глеб замер. Его лицо, только что мокрое от слез, стало принимать странный серый оттенок.
— Это... это она просто на уколах была, — пробормотал он, не зная, куда деть руки. — Обезболивающие сильные, понимаешь? Она через силу это делает, чтобы нас не пугать!
— Глеб, хватит, — Вероника захлопнула планшет с сухим звуком. — Я час назад слышала её звонок. Она забыла сбросить вызов, когда ты с ней поговорил, и я слушала ваш разговор через твой же телефон, который ты оставил на зарядке в спальне. «Ну что, Глебушка, — говорила она, — повелась твоя бизнес-леди? Триста тысяч — и мы в шоколаде, съездим в санаторий, а ей скажем, что реабилитация нужна».
В комнате повисла тяжелая, липкая тишина. Глеб открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Вероника подняла руку, останавливая его.
— Я всё поняла еще тогда, когда ты про первую жену рассказывал. Думала, ты просто ведомый. Но ты соучастник. Вы оба решили, что я — дойная корова, которую можно разводить на жалости к «умирающей» матери.
— Ника, ну ты чего, — Глеб попытался улыбнуться, но вышло жалко. — Мы же пошутили... Ну, приукрасили немного. Маме и правда тяжело, просто не настолько. Ну не разводиться же из-за этого?
— «Давай дадим деньги маме», — передразнила его Вероника. — Это была твоя последняя фраза в этом доме. Собирай вещи, Глеб. Сумка в прихожей, я её уже вытащила.
— Ты что, серьезно? Из-за какой-то путевки в санаторий рушишь семью? — Глеб сорвался на крик. — Да ты черствая! Робота кусок! Мать — это святое!
— Мать — это святое, когда она человек, а не мошенница. А ты — просто её инструмент. Ключи на тумбочку, и чтобы через пять минут тебя здесь не было.
Глеб еще что-то орал про «корыстных женщин» и «удар в спину», но Вероника уже не слушала. Она ушла на лоджию, открыла окно, впуская свежий холодный воздух.
Через десять минут входная дверь с грохотом захлопнулась.
Вечером Любовь Ивановна, сидя на своей кухне, недоуменно смотрела на сына, который ввалился к ней с сумкой.
— Ты чего? Денег не дала? — ахнула она.
— Камеру она увидела, мам. Танцы твои с сумками, — буркнул Глеб, бросая вещи на пол.
— Вот ведь стерва какая, — выдохнула свекровь, ничуть не смутившись. — Ничего, сынок. Не расстраивайся. Главное, ты дома. Уж я-то тебя никогда не обману. Давай, мой руки, я там картошечку нажарила.
Глеб сел за стол, чувствуя привычный запах жареного лука и старых вещей. Он был дома. Под крылом той, кто любила его «по-настоящему». Только вот на новую рубашку и абонемент в зал денег теперь взять было совершенно негде.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!